Wolf – Башня приливов (страница 14)

– А ты доверяешь?

Рен опустил глаза.

– Не знаю. Наверное, да. Иначе не пошел бы за вами. Но доверять – не значит не спрашивать.

На лице Иары чуть заметно дрогнуло что-то, похожее на печальную усмешку.

– Это верно.

Она села на невысокий каменный уступ напротив него. На мгновение в этом движении исчезло все ее почти неестественное спокойствие, и Рен вдруг увидел в ней не только женщину, пришедшую с морского прилива и говорящую словами, которых сам он не успевает до конца понять, но и человека, уставшего, одинокого, несущего слишком долгую память.

– В ту ночь, когда тебя вырвали у воды, – сказала она, – я не просто оказалась рядом. Меня послали именно за тобой.

Рен вскинул голову.

– Кто?

– Тот, кому я тогда служила.

– И кто же это был?

– Человек, которого уже давно нет среди живых. По крайней мере, так считают все, кто знал его имя.

– Вы снова отвечаете не прямо.

– Потому что прямой ответ мало что даст, пока ты не поймешь остального. Его звали Ашер. Он был последним хранителем внутренних залов этой башни и одним из тех, кто слишком поздно понял, что знания, добытые здесь, нельзя было держать в одних человеческих руках.

Рен прислушался к этому имени так, как человек прислушивается к первому камню в основании большой тайны.

– Вы были его ученицей?

– Нет. Скорее тем, кого он однажды спас, а потом не отпустил от себя.

– Так же, как спас меня?

– Не совсем.

Она помолчала, будто решая, стоит ли говорить дальше, но потом заговорила уже ровнее, без пауз.

– Я родилась не на островах. Мой народ жил на дальнем материке, на берегу, где море совсем другое – серое, тяжелое, с длинными зимами и скалами, поднимающимися прямо из воды. Когда мне было лет двенадцать, туда пришли люди Ашара. Они искали тех, кто может слышать разлом прежде, чем он откроется. Я была одной из таких. Меня увезли. Не силой – тогда мне казалось, что я сама иду за знанием. Но многие дороги, которые человек считает избранными свободно, были проложены для него задолго до первого шага.

Рен слушал, не перебивая.

– Здесь, в Башне приливов, нас учили слышать течение времени, различать места, где память мира становится тоньше обычного, читать знаки, которыми сама глубина отвечает на человеческое прикосновение. Это называли служением равновесию, хранением печатей, наблюдением за трещинами. Но чем дольше я жила здесь, тем яснее видела, что одни действительно хотят хранить, а другие – использовать. Башня была не единым домом, а местом спора, скрытого и долгого, как спор между осторожностью и гордыней в одной человеческой душе.

– И Ашер? – тихо спросил Рен.

– Он был из тех, кто слишком долго верил, что может удержать обе стороны. Такие люди часто опаздывают с выбором.

Эта фраза показалась Рену особенно горькой.

– Но меня он все же спас.

– Не он один. Когда тебя принесло к рифам, уже было поздно для обычной помощи. Я почувствовала разрыв прежде, чем увидела его. Мы оба пошли туда – он и я. Но именно он принял решение.

– Какое?

Иара подняла на него взгляд.

– Не закрывать трещину сразу.

Рен молчал.

– Ты должен понять, – продолжала она. – Если бы он закрыл ее в тот же миг, когда она открылась, оба расходящихся исхода сошлись бы в одной точке и погасли. Для мира это, возможно, было бы безопаснее. Для тебя – означало бы смерть без остатка. И он выбрал другое: удержать два течения, развести их по разным мирам и дать им жить, хотя это нарушало все правила, которым нас учили.

– Из жалости ко мне?

– Не только. Из жалости, из вины, из надежды, из страха перед тем, что уже было разбужено. В человеческих решениях редко бывает одна причина.

– А вы? Вы были согласны?

На этот раз Иара ответила не сразу.

– Нет, – сказала она наконец. – Я была моложе, чем теперь, и тогда мне казалось, что всякое нарушение равновесия позже требует еще большей беды. Я думала, что он ошибается. А когда увидела тебя живым… не знаю. Тогда я впервые усомнилась, можно ли мерить живую душу одними законами.

Рен опустил голову. Все это было так далеко от его обычной жизни, что порой он почти переставал чувствовать, что речь идет о нем самом. И все же именно это было о нем, о той страшной точке у рифов, где его жизнь разошлась на два голоса.

– Значит, вы все эти годы знали, что я жив в одном из миров?

– Да.

– И просто наблюдали?

– Не просто.

Она встала и прошла несколько шагов по залу, словно сидеть с этой памятью ей было труднее, чем двигаться.

– Трещина после той ночи почти затихла. Мы думали, что сумели усыпить ее надолго. Ашер говорил, что однажды тебе все равно придется узнать правду, но надеялся, что к тому времени ты станешь старше, а башня – слабее. Он ошибся и в том и в другом. Башня не ослабла, а лишь замолчала. А ты вернулся к рифам слишком рано.

– Почему я? Почему разлом не открывался для кого-то другого все эти годы?

– Потому что он держался на твоем расколотом пути. Для других он был местом риска. Для тебя – местом узнавания.

Рен тяжело вздохнул.

– И что стало с Ашем?

Иара остановилась у светящейся линии на полу и, не оборачиваясь, сказала:

– Он остался в нижних залах, когда печати начали рушиться одна за другой. Кто-то должен был задержать пробуждение. Он велел мне уйти. Я ушла.

В этих двух коротких фразах было столько несказанной тяжести, что Рен сразу понял: за ними лежит не просто утрата, а давняя вина, с которой человек срастается так, что уже почти перестает отделять ее от собственного сердца.

– Вы жалеете, что ушли? – тихо спросил он.

– Каждый день, – ответила Иара.

И снова в башне стало тихо.

Рен долго молчал, глядя на нее. Теперь многое становилось понятнее: и тот особенный взгляд, с которым она впервые посмотрела на него, и сдержанная боль в ее голосе, и то, почему она не любила обещать. Она уже однажды видела, к чему приводит уверенность в возможности все удержать, и потому не смела больше обещать того, чего не может дать человеку ни знание, ни сила.

– А я? – спросил он. – Что я для вас? Напоминание о его выборе? О вашей ошибке? Долг?

Она повернулась.

– Сначала – да. Потом нет.

– Тогда что?

Иара посмотрела на него так прямо, что он впервые опустил взгляд не от растерянности, а почти от неловкости перед чужой правдой.

– Ты – жизнь, которую мне было велено однажды удержать, а потом оставить в покое. Но некоторые жизни не отпускают тех, кто видел их на краю исчезновения. Ты рос, не зная меня, а я все эти годы знала, что где-то под тем же небом есть человек, который живет благодаря решению, в которое я не верила. И потому мне нельзя было относиться к тебе как к долгу одному. Это было бы слишком просто.

Рен не ответил. Эти слова вошли в него мягче, чем все прежние объяснения, и, быть может, именно потому глубже. Он не знал еще, что чувствует к этой женщине – благодарность, недоверие, странную близость или только боль от того, что в его собственной судьбе оказалось так много чужих решений, – но теперь он уже видел в ней не только хранительницу тайны, а участницу той самой раны, из которой выросла его жизнь.

Снизу, из темных уровней башни, вдруг снова донеслась низкая дрожащая нота – теперь слабее, но яснее по направлению. Она как будто звала не наружу, а вниз.

Иара сразу насторожилась.