Wolf – Башня приливов (страница 13)

– Что они такое? – прошептал Рен.

– Отголоски, – ответила Иара. – То, что остается от возможностей, которым не дали стать жизнью.

Эти слова он едва понял, но сама их жуткая неполнота сделала существа еще страшнее.

Первая тень двинулась вперед.

Иара шагнула ей навстречу и коротко, без замаха провела клинком слева направо. Удар был не силен, но точен. На миг клинок вспыхнул белым светом, и фигура перед нею распалась, словно ее разрезали по самой сердцевине. Она не упала, а просто осела вниз брызгами света и тумана, которые тут же втянулись в пол.

Но вслед за ней шли другие.

Рен стоял за светящимся кругом, чувствуя себя почти постыдно беспомощным. Он смотрел, как Иара двигается по залу – быстро, но без суеты, как человек, давно знающий цену каждому шагу. Ее плащ теперь не скрывал фигуры, а, напротив, подчеркивал легкость и точность движений. Один за другим отголоски выходили на свет, и каждый раз клинок вспыхивал короткой белой полосой, на миг возвращая залу резкость, а потом темнота снова сгущалась. Но Рен видел, что существ становится больше.

И тогда произошло худшее.

Из дальнего проема вышла тень, которая не была похожа на другие. Она была меньше, ниже, и, увидев ее, Рен почувствовал, как у него леденеют руки. Перед ним стоял мальчик лет семи – мокрый, бледный, с прилипшими ко лбу волосами и тонким белым шрамом под ухом. Лицо его было лицом самого Рена в детстве.

Рен не выдержал и сделал шаг вперед.

– Нет…

Иара резко обернулась.

– Назад!

Но он уже не слышал ее как следует. Все в нем сжалось от какого-то невозможного ужаса и сострадания к самому себе, к тому забытому ребенку у рифов, который в одном мире не вернулся домой. Мальчик стоял молча и смотрел на него глазами, полными не упрека даже, а тихого недоумения, от которого сердце у Рена почти остановилось.

– Это не я, – прошептал он.

И в ту же секунду понял, что сказал неправду.

Потому что это был он – одна из его возможностей, его непережитая смерть, его утонувшее детство, которому не дали исчезнуть до конца.

Мальчик протянул к нему руку.

Рен сделал еще шаг – и вышел за пределы светящегося круга.

Все случилось мгновенно.

Пол под ногами дрогнул, светящиеся линии вспыхнули ярче, низкий гул снизу перешел в почти слышимый стон, а остальные тени сразу двинулись к нему быстрее, будто только этого и ждали. Иара бросилась вперед, но одна из фигур уже успела коснуться Рена плечом.

Прикосновение было не холодным, не горячим, а пустым. Так, наверное, ощущается место в сердце, где внезапно исчезла память.

Рен вскрикнул и отшатнулся. Перед глазами у него потемнело. На одно страшное мгновение он забыл, где находится. Потом вместе с резкой болью в висках пришел образ – не видение, а чужое воспоминание: ночь, мокрые рифы, женский крик, вода, закрывающая небо. Не его воспоминание, но и все-таки его.

Иара в этот момент ударила так яростно, как прежде не била. Белый свет клинка почти залил весь зал. Несколько теней рассыпались сразу. Она схватила Рена за ворот и буквально втолкнула обратно в круг.

– Еще раз выйдешь – погибнешь не телом, так памятью! – сказала она, и в голосе ее впервые за все время прозвучал настоящий гнев.

Рен, задыхаясь, опустился на одно колено. Голова кружилась так, что стены башни плыли у него перед глазами.

– Что… они делают?

– Пытаются собрать тебя целиком, – ответила Иара, не оборачиваясь. – А это значит – стереть того, кем ты стал.

Она снова подняла клинок.

Новые тени больше не выходили. Те, что оставались в зале, медленно отступали к проемам, как вода отходит от огня. Мальчик с лицом Рена еще несколько мгновений стоял неподвижно, потом тоже растворился в полумраке. Низкий гул снизу начал затихать.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем в башне снова воцарилась относительная тишина.

Иара опустила оружие, но не убрала его.

– Жив? – спросила она, не поворачиваясь.

– Кажется, да, – выговорил Рен.

– Кажется – плохое слово для таких мест.

Он попытался встать и только со второй попытки сумел удержаться на ногах.

– Я видел себя.

– Нет, – сказала Иара. – Ты видел того, кем мог остаться.

– Это почти одно и то же.

Теперь она обернулась к нему, и в ее взгляде вновь появилась прежняя сосредоточенная строгость.

– Нет. И если ты не научишься различать это, башня заберет тебя раньше, чем мы спустимся вниз.

Рен молчал.

Он еще чувствовал на плече ту страшную пустоту от прикосновения тени и одновременно ясно понимал, что самая опасная вещь в этом месте – не сами существа, а сила, с которой они поднимают из человека не изжитое, непрожитое, забытое и несостоявшееся. Здесь не просто нападали – здесь пытались переделать саму душу.

Иара вытерла клинок куском темной ткани и спрятала его под плащ.

– Сядь, – сказала она уже спокойнее. – Тебе нужно удержать себя, пока башня снова не попробовала проверить тебя на слабом месте.

– Это было слабое место?

– Самое первое.

– А сколько их еще?

Она немного помолчала.

– Столько, сколько у человека несбывшихся судеб.

Рен опустился на каменную плиту у стены и закрыл лицо руками.

Впервые за весь день ему захотелось не спрашивать, не спорить, не требовать объяснений, а просто на короткое время перестать быть участником всего этого. Но он уже слишком ясно понимал, что передышка здесь – лишь тонкая щель между опасностями.

В башне стало тихо, только сверху, из пролома купола, лился холодный лунный свет, а где-то очень глубоко внизу, почти за пределом слуха, еще продолжало биться что-то древнее, терпеливое и неотвратимое – как сердце моря, которое вспомнило его имя.

Глава седьмая. То, что не тонет в воде

После нападения башня как будто снова уснула, но теперь это был уже не тот сон, какой бывает у мертвых развалин, давно оставленных ветру и соли. Нет, в этой тишине чувствовалось скорее нечто затаившееся, внимательное, выжидающее, как если бы сама глубина, пробужденная их присутствием, только на время отвела взгляд, чтобы вновь обратиться к ним в иную, более опасную минуту. И потому Рен, сидевший у стены на холодной плите, не мог отделаться от ощущения, что даже теперь, когда вокруг снова царили полумрак, тишина и слабое колебание лунного света под разрушенным куполом, он не одинок в этой башне и не может позволить себе ни забыться, ни ослабеть.

Плечо, к которому прикоснулась тень, все еще ныло. Боль была странная, не телесная в обычном смысле, а будто память о боли, как если бы удар пришелся не по плоти, а по самой связи человека с собою. Несколько раз Рен ловил себя на том, что проверяет в уме самые простые вещи: имя матери, очертания родного дома, смех Сэма, запах утренней соли у пристани, – и каждый раз, когда эти образы отзывались в нем ясно и живо, он испытывал почти детское облегчение, словно убедился, что его еще не отняли у самого себя.

Иара стояла неподалеку, у края одного из темных проемов, и, казалось, слушала не тишину даже, а то, что лежало под нею глубже. В ее неподвижности не было покоя, но была собранность человека, давно привыкшего жить рядом с опасностью и потому не растрачивающего сил ни на лишние движения, ни на лишний страх. Лицо ее при слабом свете лампы, которую она зажгла после того, как зал успокоился, казалось еще бледнее, чем прежде; под глазами легли резкие тени, и только взгляд оставался тем же – внимательным, строгим, сдержанным, как у того, кто давно отказался от надежды на простую жизнь и живет уже не для себя одного.

Тишина тянулась долго. Рен сперва думал, что не в силах больше ни о чем говорить, но чем дольше молчал, тем яснее чувствовал, что молчание теперь стало для него не облегчением, а мучением. После всего, что произошло, после детского лица, вышедшего к нему из сумрака, после слов о несбывшихся судьбах и о том, что его пытаются «собрать целиком», он уже не мог просто ждать рассвета, как велел бы усталый разум. Ему нужно было услышать хоть что-то такое, за что можно ухватиться, не как за утешение, а как за правду.

– Кто вы для меня? – спросил он наконец.

Иара не сразу обернулась.

– Почему ты спрашиваешь именно теперь?

– Потому что раньше я еще мог думать, что вы просто хранительница, проводник, человек, которому многое известно. А теперь я видел, как вы смотрели на меня, когда вышел тот мальчик. Вы знали, что я увижу именно это. Значит, вы знаете меня глубже, чем говорите.

Она медленно подошла ближе и остановилась напротив него.

– Я знаю не тебя всего, – сказала она. – Но знаю ту точку, где твоя жизнь однажды была почти стерта.

– Этого мало, чтобы звать меня по имени у рифов так, будто я должен вам доверять.