Wolf – Башня приливов (страница 12)

– Вы говорите о нем так, будто оно живое.

– А ты после всего, что видел, еще сомневаешься?

Он не ответил. С некоторых пор вопрос о том, где кончается обычная природа и начинается то, что человек привык называть иной силой, перестал казаться ему ясным.

Они поднялись выше. Слева открылся вид на море – если это была все-таки вода, а не иная форма того же разлома. Поверхность его была гладкой и темной, но время от времени по ней проходили широкие серебряные круги, словно где-то далеко в глубине кто-то поднимался и снова уходил вниз. Эти круги расходились слишком ровно и слишком медленно, чтобы быть делом ветра или подводного течения. Рен невольно замедлил шаг.

– Не смотри долго, – сказала Иара.

– Почему?

– Потому что этот берег любит возвращать человеку то, что тот боится увидеть.

Он резко отвернулся.

Скоро они вошли в первые развалины. Здесь воздух стал холоднее. Сломанные стены тянулись по обе стороны, кое-где почти по пояс Рену, кое-где поднимались выше человеческого роста. В некоторых местах еще сохранились остатки облицовки – белый, почти перламутровый камень, потускневший и растрескавшийся. Полукруглые арки, лишенные перекрытий, стояли одна за другой, как обломанные ребра огромного каменного существа. И чем ближе они подходили к башне, тем сильнее Рен чувствовал, что место это строилось не для жилья и не для войны. Во всем здесь была какая-то строгая, почти холодная направленность не к человеку, а к чему-то большему – к небу, к звездам, к морю, к самой ткани мира.

– Здесь ставили опыты? – спросил он.

– Да.

– Над чем?

– Над границей.

– Между мирами?

– Между временем, памятью и формой жизни, – сказала Иара. – Для них это было почти одно и то же.

Рен остановился.

– Вы хотите сказать, они пытались управлять не только переходами между мирами?

– Они пытались понять, можно ли удержать два исхода одной судьбы одновременно, можно ли повернуть утрату вспять, можно ли сделать так, чтобы мир помнил то, что должен был забыть.

– Зачем?

Иара посмотрела на башню.

– По тысяче причин. Из любви, из страха, из жажды знания, из гордыни. Люди редко бывают движимы чем-то одним.

Эти слова почему-то запали Рену особенно глубоко.

Они подошли к широкому двору, вымощенному крупными плитами. Посреди двора лежало нечто, сначала показавшееся Рену кучей упавшего камня, но, подойдя ближе, он увидел, что это круглая конструкция из бронзы и темного стекла, почти целиком разрушенная. От нее тянулись тонкие металлические дуги, похожие на сломанные спицы огромного астролябия. Рен наклонился и провел рукой по одной из дуг. Металл оказался неожиданно теплым.

– Странно, – сказал он.

– Не трогай лишнего, – отозвалась Иара.

Он отдернул руку.

– Тут все словно еще не умерло.

– Потому что кое-что здесь и не умирало. Только заснуло.

Они вошли в башню через пролом в стене, там, где некогда были высокие двери. Внутри оказалось темнее, чем ожидал Рен. В центре башни поднимался круглый зал, пересеченный полуразрушенными лестницами и балконами. Верхняя часть была открыта небу: купол давно обвалился, и теперь лунный свет падал сверху неровным колодцем. По стенам поднимались ряды ниш, в некоторых стояли странные приборы – стеклянные шары, металлические кольца, каменные пластины с вырезанными на них знаками. Все это было покрыто пылью, солью и следами времени, но не производило впечатления мертвой развалины. Напротив, у Рена возникло мучительное ощущение, что если прислушаться очень внимательно, можно услышать, как место это продолжает свою работу и теперь, только без людей.

Иара остановилась в центре зала.

– Здесь мы переждем до рассвета.

– А потом?

– Потом спустимся в нижние уровни.

– Туда, где начинается разлом?

– Туда, где его впервые потревожили.

Рен оглядел темные проемы, уходившие вниз по окружности башни.

– И вы хотите просто войти туда?

– Не просто. Но войти придется.

Он хотел еще что-то сказать, но в этот миг медальон у него на груди резко потеплел, потом стал почти горячим. Рен схватился за него сквозь ткань.

– Что с ним?

Иара мгновенно подняла голову.

В башне изменился звук.

До этого здесь стояла обычная для пустого каменного пространства ночная гулкость: отдаленный шум моря, посвист ветра в трещинах, еле слышный скрип старого металла. Теперь же снизу, из темных проемов, поднималось что-то иное – не звук даже, а вибрация, напоминавшая очень низкую ноту, такую низкую, что ее скорее чувствуешь грудью, чем слышишь ушами.

– Поздно, – сказала Иара.

– Что поздно?

– Оно нас заметило.

Едва она произнесла это, как один из стеклянных шаров в нише слева тускло засветился изнутри зеленоватым светом. Потом другой. Потом третий. И почти сразу тот же свет пробежал по вырезанным в полу линиям, очерчивая круги и пересечения, которых Рен прежде не видел.

– Что происходит? – спросил он, уже понимая, что ответ ему не понравится.

– Башня просыпается.

– От нашего прихода?

– От твоего.

Эти два слова были сказаны так просто, что именно от этого прозвучали особенно тяжело.

Низкая нота внизу усилилась. Где-то в темном проеме что-то шевельнулось.

Рен напряг зрение, но разобрать ничего не смог – только смутную тень, будто более густую, чем обычная темнота. Потом в соседнем проеме мелькнуло то же самое. Потом еще. Эти движения были слишком плавными для человека и слишком собранными для ветра.

– Это что? – выдохнул он.

Иара быстро вынула из-под плаща тонкий узкий клинок – не широкий меч, а скорее длинный нож из тусклого серебристого металла. Рен с удивлением понял, что видит у нее оружие впервые, и еще больше удивился тому, как естественно оно оказалось в ее руке.

– Стой за линией, – сказала она, указывая на светящийся круг на полу. – Что бы ни увидел, не выходи из него, пока я не скажу.

– А вы?

– Я удержу первую волну.

– Какую еще волну?

Но она уже не ответила.

Тень в ближайшем проеме сгустилась и медленно вышла на свет.

Рен невольно отступил.

Перед ними стояло существо, которому он не сразу смог подобрать имя. Оно было человеческого роста, но не имело ни лица, ни настоящей плоти. Скорее оно напоминало фигуру, сложенную из воды, тумана и темного стекла, внутри которой временами вспыхивали бледные отблески, как луна под глубокой водой. У него угадывались плечи, руки, голова, но все это менялось, дрожало и не хотело оставаться устойчивым. И главное – в нем было что-то знакомое. Не как узнают человека, а как узнают собственный страх, принявший вдруг очертания.

За первым существом показалось второе. Потом третье.