Wise Owl – Шёлковые оковы. Наследник Манфреди (страница 2)

Переговоры с римлянами проходили в душной, пропитанной запахом старой власти гостиной римского палаццо. Винченцо Манфреди сидел напротив дона Витале, патриарха одного из самых влиятельных кланов, и его окружения. Воздух вибрировал от невысказанных угроз и сладковатого запаха дорогого коньяка.

– Твои методы, Винченцо, вызывают… беспокойство, – растягивал слова Витале, поправляя перстень на мясистом пальце. – Сожжённые порты, публичные казни… Это дурной тон. Напоминает варваров.

Винс не менялся в лице. Он отпивал минимальный глоток воды, ставил бокал на стол с тихим, но чётким стуком.

– Мои методы эффективны, дон Витале. Порты горят у тех, кто забывает об уважении. Публично казнят только публичных предателей. Я не варвар. Я – гарант стабильности. А стабильность, как вы знаете, – лучшая почва для ваших… виноградников и банков.

Его голос был ровным, холодным, как лезвие скальпеля. Каждое слово – взвешенное, лишённое эмоций. Он не оправдывался. Он констатировал. В его взгляде, устремлённом на старика, читалась не угроза, а констатация факта: мир изменился. Трон, пусть и окровавленный, теперь был его. И римлянам пришлось бы иметь дело с новым королём, чья корона была отлита из пули, убившей его отца, и из пепла женщины, которую он не сумел удержать.

Переговоры закончились формальным соглашением. Винс получил то, что хотел: доступ к каналам и молчаливое признание. Он вышел из палаццо, не оглядываясь, его чёрный костюм сливался с римской ночью. Он был безупречен. Опасен. Пуст.

Этим же вечером Винс вернулся назад в Италию. Ночь на Вилле Собриета была не тишиной, а звенящей пустотой. Именно в этой тишине к нему приходили они.

Не сон, а погружение в ад наяву. Он снова в кабинете отца. Запах пороха и дорогого табака. Ренато поворачивается, и его лицо – не лицо, а маска из пепла и крови. Из пепелища проступают черты – её черты. Айлин. Она смотрит на него не с укором, а с бесконечной, понимающей печалью. «Зачем, Винченцо? – шепчет пепел её губ. – Теперь ты один. Навсегда один». Он хочет крикнуть, но из его горла вырывается только хрип. Он поднимает руку, а в ней не пистолет, а обгоревший обломок от машины. Он стреляет. Отец падает. Айлин растворяется. Он просыпается с одним и тем же тихим, сдавленным стоном, вцепившись в простыни, его тело покрыто холодным потом.

Он не спал больше. Он встал и, как лунатик, прошёл по коридорам виллы. Его ноги сами принесли его к одной-единственной двери. Спальня Айлин.

Он отпер её и вошёл внутрь. Воздух был неподвижным и пыльным, но пахло ею. Слабый, почти уловимый аромат её духов, смешанный с запахом масляных красок. Всё оставалось так, как она оставила в день своего отъезда: не заправленная кровать, книга на тумбочке, разбросанные карандаши на туалетном столике. Его личное чистилище.

Он сел на край кровати, на то самое место, где обычно спала она, и сжал голову руками. Здесь, в этой тишине, его безупречный фасад трескался. Здесь не было короля, дона, железного Винченцо. Здесь был просто человек, раздавленный грузом двух смертей, которые он нёс на своих руках.

Шёпот шагов за дверью. Затем тихий щелчок, и в комнату вошла Сисиль. Она была в тонком шёлковом халате, её волосы распущены. В её глазах читалась не забота, а холодный, расчётливый интерес и… надежда. Надежда занять место, которое пустовало.

– Винченцо, – её голос был мягким, как змеиное шипение. – Ты не должен мучить себя. Она ушла. Жизнь продолжается. Ты нуждаешься в… покое.

Она приблизилась, её рука потянулась, чтобы коснуться его плеча.

Он вздрогнул, как от удара током. Его рука взметнулась и с силой отбросила её кисть. Он поднял на неё взгляд. В его глазах, ещё секунду назад полных боли, теперь бушевала ледяная, бездонная ярость.

– Не смей, – прошипел он так тихо, что это прозвучало страшнее крика. – Не смей касаться меня. Не смей заходить сюда. Никогда.

Сисиль отпрянула, её маска дрогнула, обнажив страх и злость.

– Но, Винченцо… я лишь хотела…

– Её место пусто, – перебил он её, вставая. Его фигура в полумраке комнаты казалась огромной и нечеловеческой. – И останется пустым. Поняла? Теперь убирайся. И если я ещё раз увижу тебя здесь, ты разделишь судьбу тех, кто забывает своё место.

Сисиль, бледная, беззвучно выскользнула из комнаты. Дверь закрылась.

Винс остался один. Он подошёл к окну и распахнул ставни. Холодный ночной воздух ворвался в комнату, заставляя вздрогнуть пыль на её вещах. Он смотрел в чёрное, беззвёздное небо.

Король без короны стоял на страже у пустого трона своей погибшей королевы. Его империя была крепка. Его власть – абсолютна. И его одиночество – бесконечно. Он был живым мавзолеем для двух своих самых великих потерь. И единственное, что двигало им теперь, была не жажда власти, а холодное, неумолимое желание найти хоть кого-то, на ком можно было бы излить всю ту ярость и боль, что разъедали его изнутри. Война с «Багровыми копьями» была не бизнесом. Это была охота. Последнее дело в жизни, которая уже не имела для него смысла.

Два месяца назад

Тёмный фургон резко тронулся с места, увозя её от горящих фар и криков позади. Айлин, оглушённая уколом и страхом, прижалась лбом к холодному стеклу. В последний миг, перед тем как потерять сознание, она успела увидеть в боковое зеркало: на дороге позади них резко тормозил другой автомобиль, и из него выскакивала знакомая фигура. Алессандро. Он смотрел не на их убегающий фургон, а туда, где в кювете уже пылала другая, точно такая же машина. Его лицо, искажённое ужасом, было обращено к тому пожару. К её «могиле».

Очнулась она уже в салоне частного самолёта. Рядом сидели молчаливые мужчины в дорогих, но безличных костюмах – люди Ренато.

– Вам предоставлена новая жизнь, – сказал один из них, не глядя на неё. – Забудьте имя Манфреди. Оно для вас умерло. Как и вы для него.

В Стамбуле её высадили у въезда в Сиркеджи, сунув в руки конверт с деньгами и фальшивым ID. Документы были на имя «Лейла Демир». Деньги – ровно столько, чтобы не умереть с голоду первые месяцы, но недостаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Первые недели она металась по дешёвым пансионам, боялась каждого чёрного автомобиля, вздрагивала от звонка телефона. Она стояла в трёх кварталах от дома отца, сжимая в потных ладонях те самые деньги. Но страх оказался сильнее. Страх увидеть в его глазах не радость спасения, а разочарование, гнев или – что хуже всего – жалость. Страх, что он спросит о том, что было. Страх, что не найдёт слов. Она развернулась и ушла, растворившись в толпе. Её отец думал, что она мёртва. Быть призраком оказалось легче, чем быть живой дочерью, вернувшейся из ада.

Глава 2. Призрак в Балате (наши дни)

Балат просыпался рано. Первый луч солнца, пробивавшийся сквозь трещины в ставнях её комнатушки на третьем этаже, падал прямо на лицо. Айлин – нет, Лейла – открывала глаза и несколько минут просто лежала, прислушиваясь. К гулу мопедов внизу, к крикам разносчиков, к биению собственного сердца. Этот ритуал подтверждал: она жива. Пока.

Работа в антикварной лавке «Пергамент» была спасением. Старый слепой грек Леонидос нанял её за гроши, не задавая вопросов. Он чувствовал мир кончиками пальцев, и, казалось, почувствовал и её боль. «Мой магазин – пещера Аладдина, девочка, – сказал он ей в первый день. – Здесь пыль хранит больше секретов, чем люди. Ты будешь бережно вытирать пыль. И молчать».

Она и молчала. Дни тянулись в одном ритме: влажная тряпка по тёмному дереву витрин, метла по каменному полу, запах старой бумаги, кожи и воска. Её руки, когда-то державшие кисть, теперь знали только шершавую ткань и холодную воду. Иногда, проходя мимо полки с тюбиками старых, засохших красок, её сердце сжималось от тупой боли. Она отворачивалась.

Страх был её тенью. Она замирала, завидев на улице человека в тёмном классическом костюме. Задерживала дыхание, слыша за спиной быстрые, уверенные шаги. По ночам её навещали не кошмары, а воспоминания наяву: тяжёлая рука на её талии, шёпот на ухе, запах его кожи, смешанный с дорогим парфюмом. Она просыпалась в поту, её пальцы впивались в простыню, а внизу живота… внизу живота шевелилось что-то тёплое и живое.

Однажды, протирая полку с громоздкими фолиантами XVII века, её накрыла волна дурноты. Не просто усталость. Горло сжалось, в висках застучало, мир поплыл перед глазами. Она успела бросить тряпку и, прижав ладонь ко рту, бросилась в крошечный туалет для персонала в глубине лавки. Там, склонившись над ржавой раковиной, её вырвало скудным завтраком – чаем и куском чёрствого хлеба.

Она стояла, дрожа, опираясь о холодную плитку, и смотрела на своё бледное отражение в потрескавшемся зеркальце. Мысль, которая пряталась в подсознании все эти недели, вырвалась на свет, ясная и безжалостная. Задержка. Постоянная, сладковатая тошнота по утрам. Необъяснимая усталость, валящая с ног к обеду. Острая, почти болезненная чувствительность к запахам.

Её тело, преданное и проданное, снова сыграло с ней злую шутку.

– Лейла? С тобой всё в порядке? – донёсся из магазина спокойный голос Леонидоса. Он не видел, но слышал всё.

– Всё… всё хорошо, – выдавила она, смывая следы в раковине. – Просто… запах плесени от старых книг.

Она вышла, стараясь дышать ровно. Весь оставшийся день она двигалась как автомат, но её мысли лихорадочно работали. Вечером, по дороге в свою каморку, она зашла в крошечную аптеку на соседней улице. Купила тест, самый дешёвый, спрятав его на дно сумки, как улику.