Wise Owl – Шёлковые оковы. Наследник Манфреди (страница 15)

Клиника. Это был следующий след.

Управляющий частной клиникой, куда пришла Айлин, оказался человеком прагматичным. При виде пачки крупных купюр и пистолета, лежащего рядом на столе, его память чудесным образом прояснилась. Он предоставил запись, дату, время. И описание «молодой женщины с глазами старой души», которая платила наличными и сжимала сумку так, будто в ней была бомба.

– Она была одна? – спросил Винс впервые, его голос прозвучал хрипло от долгого молчания.

– Совершенно одна, синьор. И очень напугана.

Это «напугана» заставило Винса сжать кулаки так, что кости побелели. Он представил её: одну, беременную, напуганную, идущую в эту клинику, потому что не к кому больше было обратиться. Потому что он, Винченцо Манфреди, довёл её до этого. Сначала своей страстью, потом – своим предательством. Нет, не предательством. Бездействием. Грехом неведения, который сейчас казался ему страшнее умысла.

С этого момента он перестал быть следователем. Он стал карающей силой.

Из клиники след вёл в район Фатих, к дому, где снимала комнату «Лейла». Хозяйка, полная женщина с жадными глазами, начала было лгать, увидев суровых мужчин, но один взгляд Винса заморозил её на месте. В его глазах не было угрозы. Была обещание. Обещание такой боли, что смерть покажется милосердием.

Она затряслась и выдала всё: как девушка платила вовремя, как почти не выходила, как плакала по ночам. Винс слушал, и каждая деталь выжигала в нём очередной кусок души. Он осмотрел комнату – крошечную, затхлую, с видом на грязную стену. На полу лежала потрёпанная книга на турецком – сборник стихов. Он поднял её. На титульном листе было аккуратное имя: «Айлин». Не «Лейла». Айлин. Она держалась за своё имя, даже в аду.

Он положил книгу во внутренний карман пальто, к сердцу.

След от квартиры вёл в доки. Местные «серые кардиналы», мелкие контрабандисты и начальники портовых складов, считали, что они в безопасности. Они ошибались.

Винс действовал не как мафиози, ведущий переговоры. Он действовал как стихийное бедствие. Он не спрашивал разрешения. Он требовал. Информацию о любых нестандартных отгрузках, о любых частных судах, ушедших без опознавательных знаков в ту ночь, когда исчезла Айлин. Он платил золотом, кровью или страхом – в зависимости от того, что было эффективнее.

Тех, кто ломался или пытался солгать, ждала незамедлительная расправа. Не пытки для информации. Калечащее насилие как урок для остальных. Алессандро, который за долгие годы видел в Винсе и холодную жестокость, и взрывы ярости, был потрясён. Это была не ярость. Это была одержимость. Беспощадная, сфокусированная, лишённая всякой тени человечности. Винс не спал. Он дремал урывками в машине, его глаза горели лихорадочным блеском. Он почти не ел – только чёрный кофе и редкие глотки воды. Его тело жило на одном адреналине и этой всепоглощающей цели.

Однажды вечером, после того как они «допросили» начальника небольшого грузового терминала (человек лишился двух пальцев, прежде чем вспомнил о подозрительном катере), Алессандро рискнул заговорить.

– Винс, тебе нужно отдохнуть. Хотя бы пару часов. Ты…

– Она не спит, – перебил его Винс, глядя в темнеющие воды Босфора из окна их временной штаб-квартиры – бронированной съёмной квартиры с видом на пролив. – Она там, одна, с моим ребёнком в животе, в руках у того, кто ударил её по лицу на моих глазах. Какая у меня может быть усталость, Алессандро?

Он повернулся. Его лицо в свете неоновой вывески снаружи было похоже на лик святого-отступника: истощённое, аскетичное, с горящими глазами фанатика.

– Ты видел её глаза? На записи. Это были не её глаза. Точнее, не те. Я стёр из них огонь. А они… они вернулись. Но это огонь ненависти. Ко мне. И всё же… она предупредила меня. Она могла молчать. Могла позволить Каскилю играть дальше. Но она сказала: «Не верь ему». Она дала мне правду. Единственную крупицу.

В его голосе впервые за все дни прозвучало нечто, кроме ярости. Мука. Глубокая, всепоглощающая мука.

– Я заставил её ненавидеть себя до такой степени, что даже в плену у врага её первой мыслью было не спастись, а… предупредить меня. Какое право я имею на отдых? Какое право я имею на что-либо, кроме как найти её и…

Он не договорил. Не «спасти». Слово было слишком слабым, слишком простым для того вихря чувств, что бушевал в нём.

Алессандро смотрел на него, и последние сомнения растаяли. Это не была вина. Не была собственническая ярость. Это была любовь. Искажённая, изувеченная, обращённая в свою противоположность, но любовь. Та самая, которую Винс отрицал в себе, которую прятал так глубоко, что, казалось, убил. Она не умерла. Она гнила в нём, отравляя всё вокруг, и теперь, получив шанс, вырвалась наружу в этом демоническом, саморазрушительной порыве.

Это было его проклятие. Он полюбил по-настоящему только один раз в жизни. И эта любовь привела её в ад, а его превратила в демона, спускающегося в этот ад, чтобы вытащить её обратно или сгореть там вместе с ней.

– Мы найдём её, – тихо, но твёрдо сказал Алессандро. Это была уже не верность боссу. Это была клятва человеку, который, наконец, стал настоящим. Пусть и сломанным. Пусть и опасным, как разорвавшаяся граната.

– О, мы найдём, – прошептал Винс, снова глядя на воду. Его отражение в стекле было призрачным, почти невещественным. – Потому что я не уйду отсюда без неё. А если Каскиль успеет сделать ей хоть один лишний вред… я отдам Стамбул пламени. Весь. Кирпичик за кирпичиком. И начну с тех, кто смотрел на это сквозь пальцы.

Он говорил не на эмоциях. Он констатировал факт. И Алессандро поверил каждому слову. Король Пепла спустился в ад. И он был готов спалить его дотла, чтобы отыскать свою потерянную королеву и наследника, которого даже не знал, что ждёт. Игра для Винченцо Манфреди закончилась. Началась война на истребление.

Глава 12. Узы ненависти и плоти

Белая комната стала ее вселенной. Тишина в ней была настолько густой, что она слышала, как циркулирует кровь в ушах, как тикают её собственные биологические часы. Страх переплавился в нечто иное – в холодную, яростную концентрацию. Айлин не была сломлена. Она была приведена в состояние боевой готовности.

Джозеф Каскиль приходил каждый день, как аккуратный психоаналитик, пришедший разобрать душу пациента. Он приносил ей книги, говорил о музыке, искусстве, политике. Он создавал иллюзию салона, где они – два интеллектуала, запертые в абстрактной дискуссии. Но каждая его фраза была скальпелем, направленным в швы ее защитной брони.

– Вы восхищаетесь, – сказал он однажды, наблюдая, как она методично разбирает и собирает ручку дорогого письменного прибора, оставленного на столе. – Вас сломали бы, если бы вы были слабее. Но вы… гнётесь, не ломаясь. Как определённый сорт стали. Винченцо, надо отдать ему должное, умел выбирать… материалы.

– Я не его материал, – отрезала она, не поднимая глаз. Её пальцы, всё ещё тонкие, но с новым упрямством в движениях, чётко вставляли пружину на место. – Я была его пленницей. Теперь я – ваша.

– Разве? – Он сделал паузу. – Пленник обычно мечтает о побеге. Вы же, кажется, готовитесь к войне. Внутри себя.

Она наконец посмотрела на него. В её глазах не было страха. Было то самое спокойное, хищное внимание, которое она переняла от самого Винса.

– Война предполагает двух сторон. У меня есть только одна – моя жизнь и жизнь моего ребёнка. Вы – препятствие. Я изучаю препятствие.

Каскиль рассмеялся – тихий, искренний звук. Он снял очки, протёр их платком.

– Вы понимаете, почему вы так бесценны? Вы думаете, как он. У вас тот же огонь в глубине. Тот же холодный расчёт на поверхности. Жаль, что вы женщина в его мире. В ином раскладе вы были бы грозным союзником. Или конкурентом.

Он играл, конечно. Подбрасывал идеи о её силе, о её потенциале, о несправедливости мира, который отвёл ей роль жертвы. Он сеял семена самостоятельной ярости, не зависящей от ненависти к Винсу. Но Айлин видела эти семена. И отказывалась их поливать. Её сила была не в независимости, а в чётком понимании своей роли: она была сосудом. И сосуд этот был настолько хрупок и ценен, что сам по себе становился оружием.

Она использовала свою беременность с ледяной расчётливостью. Когда одна из медсестр, менее вежливая, попыталась настоять на инъекции успокоительного «для её же блага», Айлин не сопротивлялась. Она просто посмотрела на женщину и сказала тихо, но так, чтобы слышал дежурящий у двери охранник:

– Если со мной или с ребёнком что-то случится из-за этого, господин Каскиль спросит с вас. Не с меня.

Медсестра заколебалась. Игла так и не коснулась её кожи.

Она ела всё, что приносили, заставляла себя гулять по комнате, делала лёгкие упражнения, которым научилась из книг. Она заботилась о крепости, потому что крепость была её единственной цитаделью. Любой вред её телу был потерей козыря для Каскиля. И она напоминала ему об этом без слов – своим спокойствием, своей нарочитой, почти демонстративной заботой о себе.

Между ними установилось странное, напряжённое интеллектуальное перетягивание каната. Он – мастер манипуляции, она – неожиданно стойкий, мыслящий оппонент. Он уважал её всё больше. И это уважение было опаснее презрения.

Однажды, принеся ей чай, он сел и сказал, будто продолжая вчерашний разговор об архитектуре барокко: