Wise Owl – Шёлковые оковы. Наследник Манфреди (страница 14)

Она сидела неподвижно, её руки лежали на подлокотниках, но пальцы были белыми от напряжения. Она смотрела прямо в камеру. И в её глазах не было ни мольбы, ни слёз. Была пустота. Глухая, бездонная пустота выжженного поля.

За кадром раздался голос. Гладкий, спокойный. Голос Джозефа Каскиля.

– Узнаёте свою покойную жену, дон Манфреди?

Слова прозвучали как удар молота по наковальне тишины. «Покойную». Ирония висела в воздухе ядовитым туманом.

Мир Винченцо Манфреди, весь его тщательно выстроенный, жестокий и прочный мир, дал трещину. Не просто трещину – он раскололся пополам с оглушительным грохотом, который был слышен только ему. Это был не фотошоп. Не актриса. Не голограмма. Это была плоть. Она. Живая. Дышащая.

И тут его взгляд, скользя по экрану в каком-то гипнотическом трансе, упал ниже. На её руки, покоившиеся на животе. На едва заметное, но несомненное изменение силуэта под складками знакомой рубашки. Её поза – не сутулая, не закрывающаяся, а какая-то… сосредоточенная на чём-то внутри.

Голос Каскиля за кадром зазвучал снова, мягко, как бы между делом:

– Она, конечно, немного изменилась. Прибавьте к стрессу от потери мужа и дома… материнство. Она ждёт ребёнка. Вашего. Срок, судя по всему, совпадает с тем временем, когда она ещё была под вашей… опекой.

Винс услышал, как у Алессандро позади него резко оборвалось дыхание. Но сам он не мог пошевелиться. Его разум, привыкший к сложнейшим многоходовкам, отказывался обрабатывать информацию. «Вашего». Наследник. Не будущий, призрачный. Настоящий. Тот, что живёт. Тот, что уже есть.

– Таким образом, выбор за вами, – продолжал Каскиль, и в его голосе появились стальные нотки. – Ваши порты на Средиземном море, логистические маршруты, контроль над причалами в Таранто и Генуе. Полная операционная передача в течение месяца. Или… – он сделал драматическую паузу, – их жизни. Ибо что такое жизнь матери и ребёнка вдали от дома, без защиты? Хрупкая вещь. Особенно если папа так и не признает своего дитя.

Винс всё ещё молчал. Его мозг лихорадочно пытался собрать осколки. Это был шантаж. Самый чудовищный, самый личный из всех возможных. Он смотрел на её лицо, ища в нём подсказку, знак, намёк. Любое движение.

И оно пришло. Но не то, которого он ждал.

Айлин, до этого момента сидевшая словно изваяние, резко повернула голову в сторону, откуда звучал голос Каскиля. Не медленно, а с такой яростной, животной силой, что её волосы взметнулись. И когда она снова повернулась к камере, в её глазах не осталось и следа пустоты.

Там бушевала ярость. Та самая, первобытная, львиная ярость, которую он когда-то в ней разбудил и которую считал погасшей вместе с ней. Она горела ярче любого пламени.

И она заговорила. Чётко, отчеканивая каждое слово, её голос, немного хриплый, прозвучал на удивление громко и властно:

– Не верь ему, Винс.

Его имя, произнесённое её голосом впервые за вечность, ударило его сильнее, чем всё увиденное.

– Он лжёт, – продолжала она, не отрывая от камеры горящего взгляда. – Так же, как лгали тебе. Но ребёнок… – её голос дрогнул на миг, и она на мгновение опустила глаза на свой живот, а затем снова вонзила взгляд в объектив, – ребёнок – правда. Помни это.

Из-за кадра раздался возмущённый окрик, звук быстрого движения. Рука в чёрной перчатке влетела в кадр, ударила её по лицу. Голова Айлин дёрнулась в сторону. Связь на экране зависла, исказилась и резко оборвалась. Чёрный экран.

Тишина в кабинете стала гробовой, плотной, словно её можно было потрогать.

Винченцо Манфреди не двинулся с места. Он сидел, уставившись в чёрный прямоугольник монитора, где секунду назад было его воскресшее прошлое и его будущее в одном лице.

Затем, очень медленно, как человек во сне, он опустил руки. Встал. Его движения были механическими, лишёнными привычной лёгкой грации. Он обошёл стол и остановился посреди кабинета, прямо под лучом света от лампы.

Алессандро видел, как изменилась его спина. Напряглась, выпрямилась, но не как у правителя, а как у зверя, почуявшего кровь. И опасность.

Винс повернулся. Его лицо было страшным. Никакой ярости, никаких слёз. Лицо было маской из белого мрамора, под которой пульсировало что-то тёмное и нечеловеческое. Его глаза… это были уже не глаза скорбящего вдовца или холодного стратега. В них горел огонь одержимости. Демон вины, отчаяния и ярости, которого он годами кормил пеплом, только что получил обратно свою потерянную душу. И теперь он был голоден. Не для разрушения. Для возвращения.

Его рука медленно, неотвратимо потянулась к верхнему ящику стола. Он открыл его. Внутри, на чёрном бархате, лежал старый, но безупречно ухоженный пистолет Beretta 92F. Тот самый, из которого он стрелял в отца. Он взял его. Не для того, чтобы стрелять. Просто вес холодного металла в руке был единственной реальной точкой в рушащейся вселенной.

Он поднял взгляд на Алессандро. И страж впервые за долгие годы почувствовал ледяной укол чистого, первобытного страха. Не перед гневом босса. Перед силой пробудившегося титана.

– Алессандро, – голос Винса звучал хрипло, сдавленно, будто ржавый механизм, который давно не использовали. Он прокашлялся и повторил, и теперь в его тоне была сталь, закалённая в аду. – Всё, что у нас есть по Каскилю. Всё. Каждый след, каждый намёк, каждый подозрительный перевод за последний год. На моём столе через час.

Он сделал паузу, его пальцы сжали рукоять пистолета.

– И приготовь самолёт. Не корпоративный. Тот, что без опознавательных знаков. И команду. Не солдат. Охотников.

– Куда, дон? – спросил Алессандро, уже зная ответ.

Винс посмотрел на чёрный экран, как будто мог силой воли снова вызвать на нём её образ.

– Мы едем в Стамбул. Но не на пустырь. Мы начнем искать оттуда. Найдем каждого, кто видел её. Каждую камеру, каждый отчёт.

Он подошёл к окну, спиной к комнате, но его фигура больше не выражала усталости или отрешенности. Она была сжатой пружиной, нацеленной в самую гущу тьмы.

– Мне нужна вся правда, Алессандро. Вся. Не подозрения. Не улики. Правда. И мы найдём её. Сейчас. Потому что, – он обернулся, и в его глазах вспыхнуло то самое обещание, от которого кровь стыла в жилах, – пока я дышу, никто не смеет угрожать тому, что принадлежит мне. Никто. И если они тронули хоть волос на её голове… я сотру их имена из истории.

Это был не приказ короля. Это была клятва демона, получившего шанс на искупление. И мир Джозефа Каскиля только что перестал быть шахматной доской. Он стал полем боя. И на него вышел не расчетливый игрок, а стихия.

Глава 11. Король спускается в ад

Самолёт приземлился в частном ангаре на окраине Стамбула перед рассветом, когда город был всего лишь скоплением туманных огней и приглушённого рокота. Это была не тайная высадка. Это было вторжение. Чёрный, бронированный внедорожник с тонированными стёклами и два мотоцикла с без эмоциональными людьми в простой тёмной одежде выкатились из-под крыла самолёта и исчезли в предрассветной мгле, не скрывая номеров. Сообщение было ясно: Манфреди здесь. И ему всё равно, кто об этом знает.

Еще в самолете Алессандро по зашифрованным каналам смог раздобыть видеозаписи с камер наблюдений. Введя информацию о внешности Айлин в специальную программу по поиску в хостинге видео файлов, ему удалось вычислить время прилета Айлин в Стамбул, а дальше оставалось только отследить ее маршрут по камерам. Они начали с Балата. Не со складов, не с притонов, а с той самой лавки «Пергамент». Дверь была заколочена, на стекле – паутина трещин от удара. Винс приказал вынести её с петель одним мощным рывком. Внутри царил хаос: разбросанные обломки, запах пыли, разбитого фарфора и старой крови, который не выветрился до сих пор.

Винс стоял посреди разгрома, его чёрное пальто казалось инородным телом в этом убогом пространстве. Он не прикасался ни к чему. Просто смотрел. Его взгляд скользил по осколкам, по сбитому прилавку, по тёмному пятну на полу. Он видел картину, складывающуюся из кусочков: сопротивление, насилие, похищение. Он видел её страх, запертый в этих стенах. Ярость в нём клокотала, тихая и страшная.

Они нашли Леонидоса в крошечной квартирке над соседней пекарней. Старик был жив, но казался ещё более иссохшим и ушедшим в свою слепоту. Когда Алессандро, говоривший на ломаном греческом, объяснил, кто пришёл, Леонидос не испугался. На его лице появилось выражение горького облегчения.

– Она не говорила о тебе, – прошептал он по-гречески, его пустые глаза были обращены куда-то в сторону Винса. – Мы вообще не говорили о ее личной жизни. Она просила не задавать ей вопросов о ее прошлом, что я и делал. Но однажды она все же обмолвилась о тебе. Мы пили чай с финиками в то утро. Она назвала тебя не по имени. «Демон». «Тюремщик». Но также… «Отец моего ребёнка». Она ненавидела тебя. И всё же… когда пришли волки, она не плакала о своём отце, который отверг её. Она плакала о том, что ребёнок узнает страх, ещё не родившись.

Каждое слово падало на Винса, как капля раскалённого свинца. Он не спрашивал, он слушал, стоя у стены, его лицо – непроницаемая маска.

– Кто брал её? – спросил Алессандро от его имени.

– Профессионалы. Не турки. Не арабы. Холодные. Один был… с африканским акцентом. Они спрашивали о клинике. Они знали.