Willem Van-Der-Decken – Второй шанс для психбольной (страница 2)

За соседним столиком мужчина с тревожным расстройством считал ложки. Одна-две-три-четыре. Одна-две-три-четыре. Снова и снова.

У окна сидела молодая женщина с диссоциативным расстройством личности. Сегодня она была Аллой, вчера была Вероникой, позавчера — шестилетней девочкой. Сиделки звали её просто «триста восьмая», чтобы не путаться.

Марина не замечала никого. Она кормила зайца кашей, вытирала ему мордочку салфеткой и тихо напевала колыбельную.

— Спи, моя радость, усни.

Вера наблюдала за ней от дверей столовой. За пять лет она видела всё. Буйные приступы, когда Марину привязывали к койке ремнями. Тихую фазу, когда она сутками сидела у окна. И вот это — материнскую заботу о плюшевой игрушке. Хуже всего было, когда Марина улыбалась. Улыбка была спокойной, умиротворённой, почти счастливой. И от этого становилось не по себе.

После завтрака — душ. Осмотр. Тихий час. Прогулка во внутреннем дворе. Квадрат серого неба над головой. Скамейки, прикрученные к асфальту. Пациенты ходили кругами, кутаясь в больничные халаты. Охрана стояла по углам.

Марина сидела на скамейке. Заяц лежал у неё на коленях. Она смотрела на забор, на лес за ним, на мокрые ветки. И говорила с тем, кого никто не видел.

— Осень, Стасик. Листья жёлтые. Помнишь, мы собирали букет? Ты ещё лужу нашёл и прыгал. Я ругалась, а ты смеялся.

Она помолчала. Потом добавила тише, почти шёпотом:

— Ты прости меня. Прости, пожалуйста. Я больше не буду кричать. Только не уходи.

Сиделка, стоявшая в трёх метрах, переглянулась с охранником. Тот покачал головой. Обычный день. Обычная пациентка.

Вечером Марину отвели обратно в палату. Она легла на койку, прижала зайца к груди и закрыла глаза.

В коридоре погасили верхний свет. Осталось только ночное дежурное освещение — тусклые лампы над постами сиделок.

Тишина в коридоре третьего этажа была обманчивой. Ночью больница не спала — она дышала, стонала, перешёптывалась.

В палате №307 женщина с параноидной шизофренией стояла у стены и прижималась к ней ухом. Она слушала голоса, которые, как ей казалось, шли из розетки. Каждую ночь одно и то же. Розетку заклеили пластырем, но она отдирала его ногтями и снова слушала.

В палате №310 мужчина средних лет сидел на полу, скрестив ноги, и монотонно раскачивался вперёд-назад. Вперёд-назад. Глаза открыты, зрачки расширены. Он не спал третьи сутки. Маниакальная фаза. В карте значилось: «БАР, тип I». Санитары заходили к нему каждый час, проверяли пульс, предлагали воду. Он не отвечал. Просто качался.

Ночная сиделка, Галина, немолодая, с одутловатым лицом и варикозными венами на ногах, шла по коридору с фонариком. Она заглядывала в смотровые окошки — маленькие зарешечённые прямоугольники в дверях. В каждой палате — своя картина. Кто-то спал, свернувшись калачиком. Кто-то лежал на спине, глядя в потолок. Кто-то ходил из угла в угол, как зверь в клетке.

Галина работала здесь семнадцать лет. Она давно перестала удивляться, бояться, жалеть. Работа как работа. Одних нужно перевернуть, чтобы не было пролежней. Другим — сменить памперс. Третьим — сделать укол, если начинался приступ. Чисто, чётко, по инструкции.

Она подошла к палате №312. Посветила внутрь. Марина лежала на койке, прижимая к себе зайца. Глаза закрыты. Дышит ровно. Галина отметила что-то в планшете и пошла дальше.

В палате №316 было неспокойно. Молодой парень, поступивший две недели назад с острым психозом, метался по койке и что-то выкрикивал. Галина вызвала дежурного санитара. Через минуту пришёл Олег — широкоплечий мужчина с равнодушным лицом профессионального вышибалы. Вдвоём они зафиксировали пациента, сделали укол галоперидола. Парень обмяк через пять минут. Галина записала время, дозировку, реакцию. Олег ушёл пить чай.

В коридоре снова стало тихо.

Утро наступало медленно. Серый свет сочился сквозь зарешечённые окна. В семь ноль-ноль снова пришла Вера с тележкой. Таблетки, уколы, процедуры. Пациенты выстраивались в очередь. Те, кто не мог, — ждали в палатах.

Марина проснулась рано. Она сидела на койке и разговаривала с зайцем. Сегодня она была спокойна. Иногда у неё случались приступы агрессии — тогда санитары связывали её ремнями, и она кричала часами, пока не садился голос. Но сегодня был хороший день.

— Доброе утро, Стасик. Как спалось? — она поправила зайцу ухо. — Сейчас кашку принесут. Ты кашку любишь? Да, любишь.

Вера вошла, молча поставила стаканчик с таблетками. Марина выпила. Вера проверила рот — не спрятала ли за щекой. Нет, проглотила.

— Молодец. Завтрак через полчаса.

Марина кивнула. Она не смотрела на Веру. Она смотрела туда, где, по её мнению, сидел Стас.

В столовой было шумно. Пациенты сидели за длинными столами. Кто-то ел жадно, давясь и роняя крошки. Кто-то сидел неподвижно, глядя в тарелку. Кто-то разговаривал сам с собой.

Мужчина с обсессивно-компульсивным расстройством раскладывал хлебные крошки ровными рядами. Он делал это каждый день. Если кто-то нарушал его порядок — начинал кричать и бить ладонью по столу. Сегодня никто не трогал. Все привыкли.

Женщина с кататоническим синдромом сидела в углу в одной позе — рука поднята, пальцы сжаты, как будто она держит невидимый предмет. Она могла сидеть так часами. Её кормили с ложки. Санитарка подносила кашу к губам, и она машинально открывала рот. Глаза оставались пустыми.

Марину посадили на её обычное место. Она устроила зайца на коленях, пододвинула тарелку.

— Давай, Стасик, кушай. Осторожно, горячее. Давай подую.

Она дула на ложку с кашей и подносила её к мордочке игрушки.

В углу столовой, у окна, стояла надзирательница — пожилая женщина в белом халате. Она наблюдала за порядком. Её звали Раиса Павловна. Она работала здесь двадцать лет и знала каждого пациента по имени, диагнозу и фазе. Она не вмешивалась без необходимости. Просто стояла и смотрела.

После завтрака пациентов развели по процедурам. Кому-то — физиотерапия, кому-то — беседа с психологом, кому-то — анализы. Марину отвели на осмотр к Виктору Семёновичу.

Кабинет врача был маленьким, скудно обставленным. Стол, два стула, кушетка, запертый шкаф с препаратами. На стенах — дипломы, графики, часы с кукушкой. Виктор Семёнович сидел за столом, перебирал бумаги.

— Здравствуй, Марина. Садись.

Она села. Зайца прижала к груди.

— Как самочувствие?

— Хорошо, — ответила она тихо. — Стасик вчера спал плохо. Кашлял. Я просила сиделку дать сироп, но она сказала, что ему нельзя. Почему ему нельзя? Он же ребёнок.

Врач не перебивал. Он слушал, записывал что-то в карте.

— Марина, скажи, Стасик сейчас здесь, в кабинете?

— Да, — она кивнула на стул рядом. — Сидит.

— Что он делает?

— Болтает ногами. Улыбается.

Виктор Семёнович помолчал. Он знал, что спрашивать дальше бессмысленно. Пять лет. Никакой динамики. Галлюцинации стойкие, эмоциональная вовлечённость полная. Критики к состоянию нет.

— Хорошо, Марина. Иди. Вечером продолжим.

Она встала и вышла, держа зайца за лапу. В коридоре её ждала Вера, чтобы отвести обратно в палату.

Так проходил день за днём. Осмотр, таблетки, еда, прогулка, сон. Больничный конвейер.

В пятницу привезли нового пациента. Мужчина лет сорока с острым алкогольным психозом. Он кричал в приёмном покое, звал жену, требовал водки. Его зафиксировали, сделали укол, уложили в изолятор. Через пару дней он затихнет и пополнит общий распорядок.

В воскресенье пациентов водили в телевизионную комнату. Старый телевизор на кронштейне показывал новости. Никто не смотрел. Пациенты сидели на стульях, качались, разговаривали сами с собой. Марина посадила зайца на соседний стул и комментировала ему происходящее на экране.

— Смотри, Стасик, погода. Дожди обещают. Ты любишь дождик? Да, любишь.

Вера стояла у двери и ждала окончания часа. Она смотрела на Марину и думала о том, что где-то там, за стенами больницы, идёт обычная жизнь. Машины, магазины, люди с сумками, дети в школу. А здесь время остановилось.

После ужина Марина сидела в общей комнате. Телевизор уже выключили. Пациенты разбрелись по углам. Кто-то играл в шашки сам с собой, кто-то вязал бесконечный шарф из распущенных ниток, кто-то просто сидел и смотрел в стену. Пахло варёной капустой и карболкой.

Она сидела на стуле у окна, заяц — на коленях. За окном темнело. Мокрый снег бил в стекло. Где-то далеко, за лесом, светились огни города.

— Смотри, Стасик, снежок пошёл, — сказала она тихо. — Зимой на санках покатаемся. Помнишь, у бабушки горка была? Ты боялся сначала, а потом не вытащить.

Она улыбнулась и погладила зайца по голове. Потом замерла. Прислушалась. Повернула голову к пустому стулу рядом.

— Что? Нет, Стасик, папа не придёт. Папа занят.

Минута тишины.

— Не говори так. Он тебя любит. Просто… у него дела.

Она нахмурилась. Голос стал твёрже.

— Я сказала — нет. Мы едем домой вдвоём. Вдвоём, понял?

Что-то изменилось. Плечи напряглись. Пальцы сильнее сжали игрушку. Марина задышала чаще.

— Не смей! — вдруг крикнула она, вскочив со стула. Заяц упал на пол. — Не смей меня винить! Я всё для тебя делаю! Всё!

Пациенты в комнате обернулись. Кто-то замер, кто-то начал раскачиваться быстрее.