Warwar – Чужое наследство (страница 8)
Дальше шли намеки на польское лобби, которое уже тогда, двадцать лет назад, пыталось втереться в доверие к Воронцовым. Имена, фамилии, связи. Домбровские упоминались часто, и всегда в нелестном контексте. Я нашел запись о рождении отца, о его первом браке, о гибели первой жены и старшего сына. Дед писал скупо, но между строк читалась боль, которая не утихала даже через годы:
«Сын убит горем. Я вижу это. Но он не плачет. Он просто стал холодным, как лед. Говорит, что расследование ничего не дало. Я не верю. Но помочь ничем не могу – Император отправил меня в почетную ссылку в это поместье. Доживать век».
Дед умер здесь, в этом доме, восемь лет назад. Его кабинет так и стоял нетронутым, словно ждал, что хозяин вернется.
Я нашел там кое-что интересное: карту поместья и окрестностей с пометками, сделанными красными чернилами. Тайные ходы, схроны, старые охотничьи домики в лесу, запасные выходы из дома, о которых не знали даже слуги. Дед готовился к чему-то. Или просто был параноиком – в его положении это было оправдано.
[НЕЙРОМОДУЛЬ: КАРТА ЗАГРУЖЕНА]
На третий день я приступил к вербовке старых слуг.
Это было тонкое дело, требующее всего моего опыта оперативной работы. В доме после зачисток Ядвиги остались только те, кто был либо абсолютно лоялен ей, либо абсолютно бесполезен с точки зрения угрозы. Но в поместье, в отдельном флигеле, жили те, кого не тронули – старая гвардия, ушедшая на покой, но сохранившая глаза и уши.
Нянька Агафья, выходившая еще отца. Семидесятилетняя старуха с цепким взглядом и скверным характером, которая знала о семье больше, чем сам министр иностранных дел. Она жила в маленькой комнатке при бывшей детской и ни во что не вмешивалась, ссылаясь на возраст, но я помнил из воспоминаний Михаила, как она умела быть невидимой и всеведущей одновременно.
Конюх Степан, пятидесяти лет, однорукий – потерял руку на войне, но лошадей любил больше людей. Он жил при конюшне и появлялся в доме только по звонку, но его руки помнили каждую лошадь в конюшне, и он знал, кто и когда входил и выходил из поместья.
И сторож Захар, бывший унтер-офицер лейб-гвардии, который следил за территорией и никого не пускал без спроса. Ядвига пыталась его уволить, но Захар показал ей бумагу, подписанную самим Императором, – его наградили землей здесь еще при деде, и уволить его мог только новый Император. Он был глуховат, но его глаза видели все, что происходило в радиусе версты от ворот.
Я начал с Агафьи.
– Няня, – сказал я, зайдя к ней после ужина, когда особняк затих и только редкие шаги слуг нарушали тишину. – Поговорить надо.
Старуха сидела у окна, штопала носок. В комнате пахло сушеными травами и старым деревом. Увидев меня, она всплеснула руками, и спицы выпали из ослабевших пальцев:
– Мишенька! Светик мой! Что ж ты такой худой-то? Не кормят они тебя, ироды?
– Кормят, няня, – улыбнулся я, присаживаясь рядом. – Только аппетита нет. Страшно мне.
Агафья замерла. Штопка упала на колени, лицо ее, изрезанное морщинами, побледнело.
– Чего ж тебе страшно, золотце?
– Того, что в доме происходит. Люди новые. Казимир… он распускает руки, больше чем нужно, няня.
Я сказал это просто, без надрыва, глядя ей прямо в глаза. Агафья побелела, руки задрожали.
– Бил?! Да как он посмел, щенок польский! А мать твоя, Мария Константиновна, что же?
– Мать не видит. Она… она в своем мире. А отец вечно занят. А те, кто мог бы защитить, – ушли.
Я смотрел на нее в упор, как смотрел на информаторов в прошлой жизни, когда нужно было понять: этот человек сломается или станет опорой. Старуха должна была либо испугаться, либо разозлиться.
Она разозлилась. Глаза ее загорелись тем старым огнем, который не гаснет даже в самых немощных телах.
– Я этого так не оставлю, – зашептала она, сжимая кулаки. – Я к его сиятельству пойду, к твоему отцу! Я ему расскажу, что тут без меня творится!
– Не стоит к отцу, – перебил я, беря ее за руку. – Отец под чем-то. Видел я у него в кабинете пузырек. Пьет какую-то дрянь, чтобы успокоиться. Его Ядвига опаивает. Или кто-то другой.
Агафья перекрестилась широким крестом, зашептала молитву:
– Свят, свят… Господи Иисусе… Так что ж делать-то, Мишенька?
– Слушать. Смотреть. Запоминать, кто приходит к Ядвиге, кто уходит. Кто из слуг с ней шепчется. Кто письма носит. А я послезавтра с крестным поговорю. Генерал приезжает.
Агафья кивнула, и в глазах ее зажегся охотничий азарт, который я видел у старых оперативников, получивших новое задание.
[НЕЙРОМОДУЛЬ: НАВЫК «КРАСНОРЕЧИЕ»]
Со Степаном вышло проще. Он не любил новых людей. Особенно тех, кто не умел обращаться с лошадьми. А Казимир не умел – боялся, сволочь, и лошади это чувствовали.
Я пришел на конюшню на рассвете второго дня, после пробежки. Степан чистил вороного жеребца, приговаривая что-то ласковое, непонятное. Запах сена, кожи и лошадиного пота был густым, почти осязаемым.
– Помочь? – спросил я.
Однорукий конюх посмотрел на меня с усмешкой:
– А вы, барин, умеете?
– Научусь, – пожал я плечами и взял скребницу.
Через час Степан смотрел на меня с уважением. Руки у меня были слабые, но хватка – мертвая. И лошади это чувствовали. Вороной, которого я чистил, подпустил меня, чего раньше не делал, даже фыркнул примирительно.
– Чудно, – пробормотал Степан, покачивая головой. – Барин, а вы словно не в первый раз за скребницу беретесь.
– Книжки читал, – отмахнулся я. – Степан, скажи, новые люди на конюшне появлялись?
Конюх нахмурился, почесал культей плечо:
– Был один. Месяц назад взяли. Помощником. А через неделю пропал. Ядвига Каземировна сказала – сбег. А я думаю – не сбег он. Вещи остались. И жалованье не забрал.
– Что за человек?
– Тихий. Говорил мало. По-польски шептался с кем-то по ночам. Я ухо востро держал, да не услышал ничего.
Я кивнул. Еще один след.
– Степан, если что случится – если за мной придут, если заберут, – ты запомни. Я не сам ушел. Меня увели. Понял?
Конюх посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул:
– Понял, барин. Не впервой.
[НЕЙРОМОДУЛЬ: ВЕРБОВКА СТЕПАНА]
Захар, сторож, оказался самым сложным. Он был глуховат, подозрителен и никого не подпускал к своей сторожке у ворот.
Я пришел к нему на третий день, под вечер, с бутылкой настойки, которую нашел в дедовских запасах. Захар долго смотрел на меня, потом на бутылку, потом махнул рукой:
– Заходи, коли пришел. Только врать не моги. Я ложь за версту чую.
Я не врал. Рассказал все как есть. Про Казимира, про Ядвигу, про отца под зельем, про первую жену и старшего сына, что погибли «случайно». Захар слушал молча, наливал настойку в граненый стакан, пил, крякал.
– Думаешь, они? – спросил он, когда я закончил.
– Думаю. Но доказательств нет.
– А мне и не надо, – усмехнулся Захар. – Я старый. Мне умирать скоро. А перед смертью хочется правду узнать. Ты, барин, не пропадай. Я за воротами слежу. Кто въезжает, кто выезжает – все вижу. Если что – свистну.
Он показал охотничий свисток на шее. Передал мне такой же.
– Слышно за версту. Ты свисти, если что. Я приду.
[НЕЙРОМОДУЛЬ: ВЕРБОВКА ЗАХАРА]
Вечером третьего дня, перед сном, я сидел в своей комнате и анализировал собранные данные. На столе горела свеча, отбрасывая танцующие тени на стены. За окном выл ветер, и где-то в доме скрипели половицы – то ли слуги, то ли сама старина играла со мной.