Warwar – Чужое наследство (страница 7)
Я закрыл сейф, убрал все на место. Сердце колотилось как бешеное.
Ядвига и Казимир. Заложники или агенты? Жертвы или убийцы?
– Пора валить, – прошептал я, пряча в карман копию отчета, которую модуль скопировал в память. Бумажный оригинал я оставил на месте.
Я уже собрался лезть в тайник, когда услышал шаги. В коридоре. Кто-то шел к кабинету.
Я нырнул за портьеру, прижался к стене, замер. Дверь открылась. Вошла Ядвига. В ночной сорочке из тонкого батиста, с распущенными черными волосами, босая. В руке она держала небольшую шкатулку из темного дерева, инкрустированную серебром. Она подошла к столу, поставила шкатулку и открыла крышку. Из шкатулки поднялся серебристый туман, заклубился, принимая очертания. Ядвига зашептала что-то на польском – быстро, страстно, как молитву. Туман сгустился, принял форму человеческой фигуры – мужской, высокой, с властными чертами, которые проступали сквозь дымку.
– Докладывай, – раздался голос из тумана. Низкий, с металлическими нотками, без акцента.
Ядвига заговорила быстро, сбивчиво. Я понимал примерно каждое третье слово – модуль еще не загрузил польский, но общий смысл уловил: она жаловалась на отца, на его подозрения, на то, что «мальчик» – Казимир – сделал все, чтобы убрать третьего наследника, но тот «вдруг перестал бояться».
Фигура из тумана выслушала и ответила:
– Жди. Скоро прибудет «Гром». Мы решим вопрос с твоим мужем. А мальчика… отправь в поместье. Там с ним разберутся наши люди. Без шума.
Туман рассеялся. Ядвига спрятала шкатулку, поправила сорочку и вышла, бесшумно притворив дверь.
Я стоял за портьерой, прижимая руку к груди, чтобы унять сердцебиение. «Гром». Тот самый дирижабль, что улетел в Варшаву. Он возвращается. И везет убийц.
[НЕЙРОМОДУЛЬ: ЭКСТРЕННОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ]
Я вылез из тайника и бесшумно, насколько мог, побежал к себе. В голове крутился план. Ссылка в поместье – не наказание, а спасение. Если уехать раньше, чем прибудет «Гром», можно выиграть время. Но уехать нужно не одному. И не с теми людьми, которых пошлет Ядвига.
Мне нужен был союзник. И я знал, кто им станет.
Крестный. Генерал-адъютант Свиты. Тот, кто приезжает послезавтра. Я успею. Должен успеть.
Глава 5. Тишина перед бурей
Три дня до приезда крестного стали для меня временем, когда я работал как никогда в жизни. Даже в Чечне, даже в Сирии, даже на самой сложной оперативной работе я не позволял себе такого графика. Тело подростка протестовало, ныло, умоляло о пощаде. Нейромодуль щелкал кнутом и пряником: стимулировал восстановление, подсовывал оптимальные режимы тренировок и безжалостно фиксировал каждый шаг прогресса.
Каждое утро начиналось в пять часов, когда особняк еще спал, а небо за окнами только начинало сереть. Я вставал с постели, чувствуя, как мышцы ноют после вчерашних нагрузок, и начинал с растяжки – медленной, болезненной, но необходимой. Потом час дыхательных упражнений Пустоты, которые для моего уровня были самым эффективным способом расширять каналы. Потом бег по саду – сначала трусцой, чтобы разогреть тело, потом с ускорениями, потом с препятствиями, которые я находил в каждом уголке парка: поваленные деревья, каменные ограды, крутые склоны к пруду.
К завтраку я возвращался мокрым, с горящими глазами и чувством, что сегодня я стал чуточку сильнее, чем вчера.
[НЕЙРОМОДУЛЬ: УТРЕННЯЯ СВОДКА]
День 1:
День 2:
День 3:
Освоенные навыки:
Цифры росли, и это было приятно. Но главное – я начал чувствовать тело. Оно перестало быть чужой одеждой, которую я надел по ошибке. Мышцы наливались упругостью, движения обретали точность, даже дыхание стало глубже, ровнее.
Фехтование с месье Дюраном превратилось в пытку для француза. Я намеренно сдерживался, показывая ровно столько прогресса, сколько можно было списать на юношеское рвение и природный талант. Но к третьему дню Дюран посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом и сказал:
– Мишель, я обучаю фехтованию тридцать пять лет. За это время я видел вундеркиндов, видел наследников древних родов, которые впитывали искусство боя с молоком матери. Но такого… – он покачал головой, – вы либо скрывали талант все эти годы, либо в вас вселился дух великого фехтовальщика. Третьего не дано.
Я пожал плечами, стараясь выглядеть смущенным:
– Просто наконец-то захотелось научиться, месье. Наверное, все дело в мотивации.
Француз хмыкнул, но спорить не стал. Однако я заметил, как он подозрительно покосился на мои руки, на то, как я держу рапиру, на мою стойку – классическую, выверенную, не имеющую ничего общего с любительским фехтованием, которому обучают детей аристократов.
[НЕЙРОМОДУЛЬ: НАВЫК ФЕХТОВАНИЯ]
Библиотека поместья оказалась сокровищницей, о которой я даже не мечтал. Не той парадной библиотеки в особняке, где стояли тома в кожаных переплетах для гостей, а старой, дедовской, в дальнем крыле, куда никто не заходил годами.
Я обнаружил ее случайно, исследуя дом в первый же вечер после разговора с Казимиром. Тяжелая дубовая дверь, запертая на ключ, с табличкой из почерневшей бронзы: «Библиотека». Ключ нашелся в кабинете отца, в ящике с пометкой «Старое», среди пожелтевших писем и старых фотографий. Интуиция подсказала – стоит попробовать.
За дверью оказался двухсветный зал с галереей, заставленный стеллажами от пола до потолка. Свет сюда почти не проникал – высокие окна были затянуты паутиной, и воздух пах старой бумагой, кожей и еще чем-то пряным, похожим на ладан. Здесь собирали книги три поколения Воронцовых-Дашковых. Здесь дед Михаила, бывший канцлер Империи, проводил долгие часы, изучая трактаты по истории, дипломатии и тайным искусствам.
[НЕЙРОМОДУЛЬ: ОБНАРУЖЕНО 1247 ЕДИНИЦ ХРАНЕНИЯ]
Я разбил библиотеку на сектора, как когда-то на занятиях по тактике разбивал карту местности. История Империи – три часа. Основы Пустоты – два часа. Родословные книги аристократических семей – полтора часа. Военное дело, фортификация, дирижаблестроение – три часа. И отдельно, в запертом шкафу под стеклом, – дневники деда, светлейшего князя Михаила Андреевича.
Шкаф открылся подобранным ключом – модуль помог вычислить механизм замка, проанализировав потертости на металле и характер царапин.
Дневники деда стали моим ночным чтением. Сухой, канцелярский язык, каллиграфический почерк, аккуратные даты. Но за каждой фразой – эпоха. Дед писал о дипломатических интригах, о войнах, о магах при дворе. И о семье – скупо, но с болью, которую невозможно было скрыть даже за официальными формулировками.
«Сегодня узнал, что невестка ждет второго ребенка. Екатерина светится счастьем. А я смотрю на нее и думаю: как долго это продлится? При дворе слишком многие хотят породниться с нами. Особенно эти… выходцы из бывшего королевства».