Warwar – Чужое наследство (страница 10)

Крестный слушал молча, стоя у старого дуба на краю сада. Ветер шевелил седые волосы на его висках, но сам он казался неподвижным, как изваяние. Только глаза двигались – светлые, почти белые, они следили за мной с выражением, которое я не мог прочитать.

Когда я закончил, он долго молчал. Потом сказал:

– Хорошо. Очень хорошо. Ты многое узнал за это время. И старых слуг привлек правильно. Агафья, Степан, Захар – верные люди. Я их помню еще по прошлому веку.

Он замолчал, глядя куда-то вдаль, поверх деревьев сада, туда, где над крышами Петербурга медленно плыл дирижабль, похожий на серебристую рыбу в осеннем небе.

– Дед твой, Михаил Андреевич, был великим человеком, – продолжил он, и в голосе его прозвучала редкостная для него теплота. – Канцлер Империи, дипломат. Но мало кто знает, что он двадцать лет курировал Особую канцелярию. Тайную полицию за границей. Агенты, внедрение, ликвидации… Он и меня многому обучил, хоть это и не моя епархия. Но кто знает, что может пригодиться. И бумаги его – это не просто мемуары. Это инструкции. Ты их прочел. И докладываешь как заправский жандармский офицер. Чую я в тебе его школу.

Я промолчал. Пусть думает, что это дедовы книги так на меня повлияли. Лучшего объяснения моей осведомленности все равно не придумать.

– Теперь о главном, – крестный повернулся ко мне, и его лицо стало жестким, как у человека, принимающего решение, от которого зависят жизни. – В особняке тебе оставаться нельзя. Ядвига… она опасна. Не сама по себе – ее сила души едва дотягивает до мастера, порядка восемнадцати-двадцати единиц. Но за ней стоят Домбровские, а за Домбровскими – Берлин и Вена. И тот факт, что она пользуется артефактом связи в кабинете отца, говорит о двух вещах: либо она нагла до безумия, либо знает, что отец ей не помешает. Судя по пузырьку, который ты нашел, – второе.

– А начальник СБ рода? – спросил я. – Крупенин? Почему он бездействует?

Крестный усмехнулся, но усмешка вышла горькой:

– А ты думаешь, почему твоего деда отправили в поместье доживать век? Потому что он слишком много знал и слишком близко подобрался к правде о первой трагедии. Крупенин – человек отца. Он там, где отец прикажет. А отец сейчас… не в себе. Так что СБ рода фактически парализована. Ждет приказа, который не поступает.

Он помолчал, потом посмотрел на меня в упор, и я увидел в его глазах то, чего не ожидал: беспокойство. Настоящее, человеческое беспокойство о мальчике, которого он крестил когда-то в Исаакиевском соборе.

– Я забираю тебя, – сказал он. – Сегодня же. Вопрос решенный.

– Куда? – спросил я, чувствуя, как внутри закипает странная смесь страха и азарта.

– В мое родовое поместье. На Урал.

Я ждал чего угодно – Москвы, Петербурга, может быть, Крыма. Но Урал? Это же глушь, тысячи верст от столицы.

– Зачем? – вырвалось у меня.

Крестный посмотрел на меня с усмешкой, которая не коснулась глаз:

– Затем, что там ты будешь в безопасности. От Ядвиги, от ее людей, от польских агентов. Затем, что там есть у меня люди, которые тебя научат тому, чему здесь не научат. И затем… – он помолчал, – затем, что там граница Черной зоны.

Я нахмурился. В библиотеке деда были упоминания о Черных зонах, но вскользь, без подробностей. Только обрывки фраз: «прорыв Пустоты», «нежилые земли», «опасно для неподготовленных».

– Что это такое? – спросил я.

– Пойдем, – сказал крестный. – Покажу.

Он повел меня в дом, но не в парадные залы, не в кабинет отца, а в свою комнату – небольшую, скромно обставленную, которую ему всегда отводили в особняке Воронцовых. Когда то давно, когда он чаще посещал поместье. Там на столе лежала развернутая карта Империи, испещренная пометками красными и синими чернилами, непонятным для не посвященных. Но наглядно демонстрируя размер державы, края свисали как драпировки на окнах. И здесь убирались, часто.

– Смотри, – генерал ткнул пальцем в Уральский хребет, туда, где на карте было нарисовано неровное пятно, закрашенное черным. – Вот здесь, на границе Европы и Азии, больше трехсот лет назад возникла аномалия. Никто не знает, откуда она взялась. Говорят, прорыв Пустоты, говорят, падение метеорита, говорят, эксперименты древних магов. Но факт остается фактом: на территории около двадцати тысяч квадратных верст действуют особые законы.

Он провел пальцем по карте, очерчивая неровный круг.

– Там другая флора. Деревья выше столичных колоколен, трава по пояс, грибы размером с избу. Там другая фауна. Звери, которых нет больше нигде. Одни мутировали под воздействием Пустоты, другие пришли неизвестно откуда. И там… там воздух другой.

– Воздух? – переспросил я.

– Да. Человек без специальной защиты может продержаться в Черной зоне не больше трех дней. Даже если не встретит ни одного опасного зверя. Даже если спрячется в пещере и, не будет высовываться. Организм отказывает. Ткани разлагаются заживо. Называется «пустотная гниль». Противоядия нет, только профилактика – амулеты, зелья, специальная подготовка тела и души.

Я сглотнул.

– И вы хотите отправить меня туда?

Крестный усмехнулся:

– Не в саму зону, глупый. На границу. Там, в предгорьях, стоит мое родовое поместье. Долгоруковка. Там есть все: крепкие стены, верные люди, сильные маги. И там же – города искателей.

– Искателей?

– Тех, кто идет в зону за добычей. Материалы из Черной зоны стоят бешеных денег. Шкуры мутировавших зверей, корни растений, напитавшихся Пустотой, кристаллы, что вырастают в пещерах… Это целая индустрия. Аристократы снаряжают дружины, отправляют их на промысел. Империя покупает лучшие образцы для исследований. Маги платят огромные суммы за ингредиенты для зелий и артефактов.

Я молча переваривал информацию. Перед глазами вставала картина: дикий Запад, только вместо ковбоев и индейцев – маги и монстры, вместо золотых приисков – кристаллы Пустоты.

– А звери? Они выходят из зоны?

– Бывает, – кивнул крестный. – Редко, но бывает. Тогда их уничтожают. Для этого там держат сильных магов. От учеников до магистров. В зависимости от твари. Самые опасные – уровня магистра первой ступени требуют. Таких, сам понимаешь, единицы на всю Империю.

– А вы, ваше сиятельство? Вы там часто бывали?

Крестный посмотрел на меня долгим взглядом, и я снова почувствовал ту тяжесть, ту мощь, которая исходила от него, как жар от раскаленной печи.

– Я там начинал, мальчик. Но это не значит, что я бессмертный. В зону я захожу редко и с большой осторожностью. Там есть твари, способные убить и меня. Но на границе я справлюсь с чем угодно.

Он помолчал и добавил:

– Именно поэтому ты поедешь ко мне. Под мою защиту. И под защиту моих людей. Там ты будешь тренироваться. Развивать тело. Учиться владеть Пустотой. И ждать.

– Чего ждать?

– Пока твой отец очнется. Пока мы уберем Ядвигу. Пока я разберусь с Домбровскими. Это может занять месяцы. Может – годы. Но в столице ты – мишень. Там – ты будешь учиться становиться сильным.

Я смотрел на карту. На неровный круг Черной зоны, на крошечную точку поместья на его границе, на города искателей, разбросанные вокруг, как грибы после дождя.

– Когда едем? – спросил я.

– Сегодня. Сейчас. Вещей не бери много – там все есть. Попрощайся с матерью, если хочешь. Отцу я сам скажу.

Я кивнул и вышел.

Прощание с матерью вышло странным. Мария Константиновна сидела в будуаре, пила шоколад из тонкой фарфоровой чашки и листала журнал мод. Комната была заставлена вазами с цветами, флаконами духов, коробками из-под шляпок. Пахло духами «Весна в Версале» и пудрой.

Увидев меня, она всплеснула руками, и шоколад плеснул на блюдце:

– Мишель! Ах, как ты вовремя! Посмотри, какие кружева сейчас носят в Париже! Я выпишу тебе такой же воротничок…

– Матушка, – перебил я. – Я уезжаю.

Она замерла с поднятой чашкой. Глаза ее, голубые и пустые, как небо над Петербургом в ноябре, расширились.

– Куда?

– К крестному. В его поместье. На Урал.

– На Урал? – она наморщила лобик, пытаясь вспомнить, где это. – Это далеко?

– Очень далеко.

– А… надолго?

– Не знаю.

Она посмотрела на меня, и в глазах ее мелькнуло что-то похожее на тревогу. На секунду, на одну короткую секунду, я увидел за кукольной маской светской львицы живую женщину, которая понимала, что происходит что-то неладное. Но тут же тревога пропала, смытая привычной беззаботностью. Или она всегда такая и ей наплевать на своего ребенка, или… тоже под химией. Мда.

– Ну что ж… пиши мне. И будь осторожен. Там, говорят, медведи… или кто там водится?

– Медведи, матушка. Обязательно буду осторожен.

Я поцеловал ее руку – тонкую, с длинными пальцами, унизанную кольцами – и вышел. Она уже листала журнал дальше, обсуждая с горничной фасоны шляпок.

Агафья провожала меня у черного хода. Старуха плакала, вытирая слезы кончиком платка, и в ее всхлипываниях мне слышалась вся боль старого дома, который она знала лучше, чем свои пять пальцев.

– Мишенька, светик мой… Береги себя. Там, говорят, места гиблые. Воздухом там дышать нельзя, звери бешеные, люди лихие…

– Няня, я вернусь, – сказал я, беря ее за руку. – Обязательно вернусь. А ты здесь… ты здесь смотри. Записывай, кто приходит, кто уходит. Если что-то случится – Захар свистнет, Степан передаст. Я буду писать на имя крестного. Если письма будут перехватывать – не страшно. Главное, чтобы вы живы были.