Warwar – Чужое наследство (страница 2)
Глава 2. Семейный ужин
Зеркало не врало. Из него на меня смотрел перепуганный мальчик с глазами, слишком старыми для этого лица. И этому мальчику предстояло спуститься на ужин – туда, где за длинным столом под хрустальной люстрой сидят люди, которые уже решили его судьбу.
Я отошел от зеркала и подошел к рукомойнику в маленькой смежной комнате. Фаянсовая чаша, медный кран, вода холодная, пахнет железом. Я умылся, чувствуя, как стылая влага стекает по щекам, шее, забирается под воротник рубашки. Память мальчика подсказала, что полноценный водопровод в особняке – только внизу, в кухне и ванных комнатах для господ. На втором этаже довольствовались рукомойниками. Водонапорных башен в этом районе Петербурга не строили, они вроде бы как портили внешний архитектурный ансамбль, а слабая паровая машина на второй этаж поднимала небольшой объём воды. Что мешало установить резервуар с водой на крыше и просто его периодически накачивать, знания мальчика Миши не указывали.
Я пригладил непослушные русые волосы, заправил рубашку в брюки – черные, форменные, для домашних занятий. В зеркале отразился гимназист без гимназии. Дети высшей аристократии обучались на дому: учителя приходили сами, и это было дороже, удобнее и безопаснее, чем отправлять наследников в казенные заведения, где они могли попасть под дурное влияние. Перед выходом я задержался у двери. Прислушался. Профессиональная привычка, въевшаяся за двадцать лет, работала даже в теле подростка. В коридоре было тихо – слишком тихо для дома, где живут двенадцать человек прислуги.
[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ ПРОСТРАНСТВА]
Я усмехнулся. Модуль мыслил как заправский психолог-оперативник. Хорошо. Значит, мы сработаемся.
Коридор второго этажа тонул в полумраке. Горели только две масляные лампы из пяти – фитили прикручены, стекла закопчены. Экономили? Или так задумано – чтобы свет не проникал в щели под дверями, не тревожил тех, кто спит или… не спит? Ковровая дорожка глушила шаги. Картины в тяжелых рамах – темные масляные пятна пейзажей, парадные портреты предков с высокими лбами и холодными глазами. Я скользнул по ним взглядом, отмечая пути отхода, возможные укрытия, слепые зоны.
Тело слушалось плохо. Я переучивался двигаться бесшумно в этом легком, непривычном теле. Шаг слишком широк, корпус наклонен вперед, как у старика. Приходилось контролировать каждое движение.
Лестница на первый этаж была освещена щедрее. Мраморные ступени, кованые перила, на стенах – бра с хрустальными подвесками, в которых играет пламя. Оттуда доносился звон посуды и приглушенные голоса. Я замедлил шаг.
– …матушка говорила, что на заседании Государственного Совета опять скандал. Этот выскочка Столыпин…
Голос отца. Спокойный, чуть насмешливый, с той особой интонацией, которой высокопоставленные чиновники комментируют действия нижестоящих.
Ему отвечал женский голос – высокий, с придыханием, словно каждое слово требовало усилий:
– Ах, Илларион, ну что мне эти скучные дела? Ты лучше скажи, будет ли завтра визит портнихи? У Зинаиды Юсуповой такое платье…
Мать. Мария Константиновна, урожденная княжна Оболенская. Память мальчика окрашивала ее образ в теплые, но смутные тона. Она любила сына – насколько вообще могла любить женщина, для которой мир заканчивался у порога будуара. Вечно занятая собой, своими выходами, своими мигренями, которые случались так вовремя, когда нужно было не замечать того, что происходит в доме.
Я сделал глубокий вдох и шагнул в столовую.
Комната поражала размерами. Стол человек на тридцать, полированное красное дерево, на скатерти – тяжелое серебро, хрусталь, фарфор с гербом Воронцовых-Дашковых. Люстра с сотнями подвесок горела всеми огнями – экономили только наверху. Огромный камин из темного мрамора, в котором, несмотря на начало осени, уже потрескивали дрова, отбрасывая живое, танцующее пламя на лица сидящих.
За столом сидели трое.
Отец – во главе стола. В домашнем сюртуке, без орденов, но с той же ледяной отстраненностью на лице.
Мать – справа от него. Блондинка с красивым, но каким-то кукольным лицом: фарфоровая кожа, голубые глаза, губы, сложенные бантиком. Жемчужное ожерелье, кружевной воротничок, платье из бледно-сиреневого шелка. Она смотрела на мужа с обожанием, но в этом обожании не было понимания. Пустота за красивыми глазами. Светская пустышка, идеально вписавшаяся в роль, но не способная увидеть, что творится у нее под носом. И слева от отца – она.
Ядвига. Третья жена министра. Графиня Домбровская.
[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИДЕНТИФИКАЦИЯ]
Признаки: скрытая агрессия, манипулятивное поведение, остаточные эманации техник Пустоты.
Я замер на пороге ровно на секунду, позволив себе удивиться. Она была красива. Той тяжелой, чувственной красотой, которая не стареет до сорока, а потом резко увядает. Черные волосы убраны в сложную прическу с золотой сеткой, темные глаза – почти черные, с поволокой, губы полные, яркие даже без помады. Длинная шея, точеные плечи, платье из темно-зеленого бархата, облегающее фигуру. На шее – кулон с рубином, кроваво-красным, пульсирующим в свете камина. Рядом с ней, по правую руку, сидел мальчик. Лет десяти. С такой же темной шевелюрой и цепким, недетским взглядом. Казимир. Сын Ядвиги. Единокровный брат Михаила, если можно так выразиться. Он был похож на мать – те же черные глаза, тот же овал лица, те же чувственные губы, только детские, пухлые. Но взгляд – взгляд был взрослый. Смотрящий. Оценивающий.
– А вот и Мишель, – пропела Ядвига, и в ее голосе мне послышалась насмешка. Акцент – легкий, едва уловимый, но я его уловил. Польские «ш» вместо «ч», мягкое «л». – А мы уж думали, ты совсем занемог. Казик так переживал.
Казимир синхронно изобразил на лице участие – нахмурил бровки, поджал губы. Фальшь была настолько густой, что хоть ложкой ешь. Память мальчика дернулась вспышкой боли: удар ногой под дых, смех, темный подъезд. Казик. Этот щенок с ангельским личиком.
Я опустил глаза, изображая смущение, и прошел к своему месту – напротив матери, рядом с пустующим стулом, где когда-то сидел старший брат. Стул был покрыт чехлом, словно его существование старались забыть.
– Садись, – бросил отец, не глядя. – Ешь. А ты, Казимир, готовься, завтра с утра придет преподаватель словесности. Чтобы не ударил в грязь лицом перед репетитором цесаревича.
Цесаревич. Вот как. Значит, уровень допуска еще выше, чем я думал.
Я молча взял ложку. Суп-пюре из тыквы – густой, оранжевый, с каплей сливок. Пахло мускатным орехом. Кусок в горло не лез. Я жевал машинально, краем глаза наблюдая. Казимир ел аккуратно, но то и дело бросал на меня короткие взгляды. Изучающие. В них не было детской зависти или неприязни. В них был холодный расчет. Так смотрят на подопытного. Я невольно поежился.
– Мишель, ты совсем бледный, – всплеснула руками мать. Жемчуг на шее звякнул. – Опять не спал? Эти твои книги… Я говорила Иллариону, что тебе нужно больше бывать на воздухе. Вот у Казика всегда свежий цвет лица.
Казимир скромно улыбнулся, потупив глазки.
– Я гуляю, матушка, – тихо сказал он, глядя на Марию Константиновну с таким обожанием, что меня едва не вывернуло. – В саду. Там так хорошо…
В саду. Где прошлой неделей Михаила якобы толкнули, и он упал с лестницы, разбив колено в кровь. Казимир тогда был «рядом, но ничего не видел». Свидетелей не было. Садовника уволили на следующий день за «небрежение обязанностями».
– Вот видишь, – мать перевела на меня укоризненный взгляд. – Бери пример с брата.
Отец молчал, сосредоточенно жуя. На его лице не дрогнул ни один мускул. Ядвига изящно промокнула губы салфеткой – белый батист с монограммой – и обратилась к нему:
– Илларион, а правда, что при дворе говорят о скором назначении нового обер-прокурора Синода? Князь Оболенский так надеялся…
Она говорила о моем деде по материнской линии. Родовые связи Оболенских были сильны в церковных кругах. Ядвига била точно, но аккуратно.
– Не твоего ума дело, – отрезал отец, но без злости, скорее привычно. – Займись детьми. Казимиру пора брать уроки дипломатического этикета.
– О, он уже начал! – всплеснула руками Ядвига. – Его так хвалит мадемуазель Дюбуа…
Я слушал этот светский треп и чувствовал, как холодок ползет по позвоночнику. Первая жена отца погибла. Старший сын погиб. Тел не нашли, возможно и не пытались. Старшая дочь Елена учится в Имени Ее Императорского Величества Елизаветы Дмитриевны Институте Благородных Девиц на интернате, причем домой совсем не спешит. Так же, как и второй сын, мой старший брат от одной матери, Сергий, отправлен в пажеский корпус, где вроде на хорошем счету, но в родовое поместье не торопиться. Теперь «несчастные случаи» преследуют третьего сына. Прислуга меняется. Род матери молчит – либо не замечает, либо боится, или им просто плевать, одного уберегли и ладно. А третья жена, польская графиня, расцветает в этом доме, как ядовитый цветок.