Warwar – Чужое наследство (страница 1)
Warwar
Чужое наследство
Глава 1. Пробуждение
Сознание включилось рывком, без плавного перехода, без тоннеля и света в конце. Секунду назад была тьма – абсолютная, беспросветная, похожая на наркоз перед сложной операцией. А в следующее мгновение я уже смотрел в потолок и чувствовал, как мир входит в меня через все органы чувств сразу, грубо, настойчиво, не спрашивая разрешения.
Резь в глазах от электрического света – слишком яркого, слишком желтого после этой бархатной тьмы. Запах – чужой, тревожный: старое дерево, нагретое за день солнцем, пыль, накопившаяся в складках тяжелых портьер, бумага, сладковатый аромат ладана, и под всем этим – едва уловимый запах болезни. Или страха. Тишина. Не та звенящая тишина конспиративной квартиры, где каждый шорох кажется взрывом, а давящая, ватная, словно кто-то накрыл дом колпаком.
Я попытался пошевелиться и понял, что не чувствую собственного тела. Вернее, чувствую, но оно… не мое. Слишком легкое. Суставы не ноют, спина не скрипит привычной болью двадцати лет оперативной работы. Руки, когда я поднес их к лицу, оказались тонкими, с чистой кожей, без шрамов, без мозолей, без въевшейся пороховой гари. Паника пришла не сразу. Опыт – двадцать лет в органах, Чечня, Сирия, десятки операций, где цена ошибки – жизнь – научил сначала анализировать, потом реагировать. Я закрыл глаза, приказал сердцу замедлиться, дыханию – выровняться.
– Контроль, – прошептал я. Голос – чужой. Тонкий, звонкий, срывающийся на петушиный фальцет. Не мой прокуренный баритон, которым я пугал свидетелей на допросах. Голос мальчика.
Я сел, и тело подчинилось с пугающей легкостью, с какой-то юношеской гибкостью, заставившей вспомнить себя в шестнадцать – до армии, до училища, до всего, что сделало из меня машину. На левом запястье – дорогие механические часы, золото, эмаль, слишком большие для этой тонкой руки, болтающиеся на последнем отверстии ремешка. Отец? Подарок?
Комната, в которую я огляделся, принадлежала подростку из очень богатой семьи. Высокий потолок с лепниной, изображающей амуров и виноградные лозы. Тяжелые бордовые шторы на окне, за которым угадывался силуэт старого дуба. Письменный стол красного дерева, заваленный бумагами – небрежно, словно их бросили в спешке или страхе. Книжный шкаф с корешками на незнакомом языке. И запах – все тот же запах болезни и страха, исходивший от меня самого.
Память пришла не воспоминаниями – потоком сухих фактов, словно кто-то зачитал досье. Имя: Михаил Илларионович Воронцов-Дашков. Возраст: двенадцать лет. Статус: третий сын министра иностранных дел Российской Империи. Мать – Мария Константиновна, урожденная княжна Оболенская. Отец – Илларион Воронцов-Дашков, министр. Есть еще старший брат? Нет. Старший брат погиб. Вместе с первой женой отца. При невыясненных обстоятельствах. Я спустил ноги с кровати и замер. На бледных, почти прозрачных ногах, выше колен, расплывались синяки – желтые, синие, фиолетовые, разной давности. Я задрал рубашку – под ребрами, слева, синел свежий, с багровым ободком, след удара ногой. Обутой.
– Значит, так, – прошептал я и почувствовал, как внутри, глубоко, там, где еще оставался старый полковник, закипает холодная злость.
[НЕЙРОМОДУЛЬ: АКТИВАЦИЯ]
Слова зажглись перед глазами зеленым, четким, как на дисплее тактического планшета. Я не удивился – удивляться было некогда. Я прочитал:
Я моргнул. Строки погасли.
Ограбление по-русски, подумал я. Когда воруют не кошелек, а жизнь. И выдают взамен – нейросеть, которой позавидовали бы в самых секретных лабораториях. Я в теле двенадцатилетнего пацана, в теле сына министра иностранных дел какой-то альтернативной империи. И кто-то методично, с холодным расчетом избивает этого пацана.
Я подошел к письменному столу. Бумаги, которых боялся предыдущий владелец, лежали стопкой. Я развернул верхний лист – каллиграфический почерк, яти, твердые знаки. Язык был понятен процентов на семьдесят – русский, но с чужой грамматикой. Прошение от Благотворительного комитета княгини Елены Павловны. Внизу – резолюция: «Отказать. Связей недостаточно».
Я отложил бумагу. Взгляд упал на газету. «Санкт-Петербургские Императорские ведомости». Дата: 17 сентября 1905 года.
1905. Год первой русской революции. В моей истории. А здесь? Я пробежал глазами по первой полосе. Император отбыл в Ливадию. Успешные испытания «огненных шаров» на Дальнем Востоке. Визит британского посла. Ни слова о Кровавом воскресенье. Зато заметка о «несанкционированном сборе последователей культа Пустоты» на Невской заставе, подавленном «огневой мощью дружинников и ротой лейб-гвардии».
Магия. Культ Пустоты. Дружинники – местные маги.
– Так, – сказал я вслух, чувствуя, как страх отступает, уступая место профессиональному интересу. – Классовое деление – есть. Техника – начало века. Политическая нестабильность – налицо. Мой профиль.
Я сел на край стула. Тело требовало еды, но сначала – информация.
[НЕЙРОМОДУЛЬ: АНАЛИЗ УГРОЗ]
– Сканировать, – мысленно приказал я.
Мир покрылся сеткой зеленых нитей. От каждого книжного корешка потянулись линии, впиваясь в переплеты. Перед глазами замелькали строки: «Основы государственного устройства», «Трактат о техниках воздействия на структуру Пустоты», «Сборник законов о сословиях».
Информация лилась потоком, без боли, с легким чувством переполнения. Я вдруг понял, как устроен этот мир. Император – глава государства и Верховный Куратор. Аристократия делится на родовитых и служащих. Социальная лестница строится на доступе к техникам работы с энергией, названной «Пустота».
В «Трактате» описывались упражнения, похожие на цигун – дыхание, визуализация иероглифов, медитация. Ничего похожего на магию из книг.
Сканирование и внедрения в мою черепушку, заняло чуть больше двадцати минут. Когда последняя нить погасла, я почувствовал, что в голове у меня теперь стройная библиотека. Я знал, как работает местная магия, но не умел ею пользоваться.
[НЕЙРОМОДУЛЬ: ИНТЕГРАЦИЯ 78%]
Теперь я был слепым котенком с загруженной в мозг энциклопедией.
Тишину разорвали шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные. Я оценил расстояние до окна – третий этаж. До стола – бумаги. До двери – три шага. Ручка дернулась.
В комнату, не постучавшись, вошел мужчина. Высокий, сухой, с идеально выбритым лицом и ледяными глазами цвета старого льда. На нем был безукоризненный сюртук темно-синего сукна, пристегнутый орден – я узнал его из загруженной генеалогии: Владимирская звезда. Пахнуло дорогим одеколоном с нотами бергамота и сандала. И опасностью. Так пахнет от человека, привыкшего принимать решения, от которых зависят жизни.
– Очнулся? – спросил он, не глядя на меня. Подошел к столу, бегло просмотрел бумаги. – Хорошо. Завтра приедет учитель фехтования. Чтобы к его приходу был готов. И советую сегодня поужинать в столовой, а не в комнате. Твоя мать… расстраивается.
Он говорил так, словно чинил сломавшийся механизм. Голос – низкий, спокойный, с легкой хрипотцой, которую дают годы и табак.
Илларион Воронцов-Дашков. Министр иностранных дел. Мой отец.
Я, полковник запаса ФСБ, с двадцатилетним стажем оперативной работы, смотрел на него глазами двенадцатилетнего мальчика и чувствовал животный, липкий страх, оставшийся от прежнего хозяина тела. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели.
– Да, папенька, – выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Министр мельком глянул на меня. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на презрение. Он заметил, как я сжался. Заметил, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край стула. И… остался доволен.
– Вот и славно, – бросил он, направляясь к выходу. – И приведи себя в порядок. Вид у тебя затраханный… – Дверь закрылась.
Я стоял посреди комнаты, сжимая кулаки. Маленькие, детские кулаки. Страх уходил, сменяясь ледяной злостью. Знакомая эмоция. Рабочая.
Я подошел к зеркалу в тяжелой раме, стоящему в углу. Из глубины на меня смотрел худой, бледный мальчик с темными кругами под глазами, испуганным выражением лица и взглядом, который никак не вязался с этим лицом. Слишком старый взгляд. Слишком тяжелый.Тонкие русые волосы, падающие на лоб. Острые скулы. Глаза серые, глубоко посаженные. Губы бледные, сжатые в тонкую линию.
– Ну, здравствуй, Михаил, – сказал я своему отражению. – Давай-ка разберемся, кто тут заведует наружным наблюдением.
Я улыбнулся. Улыбка вышла кривой, недетской. Чужая рожица корчила мои рожи.
Внизу, в столовой, ждал ужин с «расстроенной матерью». А за окнами большого особняка на Каменном острове сгущались сумерки над Империей, которой никогда не было, но в которой мне теперь предстояло жить.