Вячеслав Уточкин – Князь Медведев. Слово рода (страница 17)

— Володенька, это ведь ты разрабатывал операцию, где погиб мой младшенький?

Мужчина за ближайшим к окну столом встал, как на уроке, и хрипло ответил:

— Всё было спланировано и учтено. Видимо, Алексей допустил ошибку.

— Ты утверждаешь, что я плохо подготовил своего сына? — не поворачиваясь, произнёс старичок. — Мне кажется, Володенька, тебе пора на покой.

В глазах у стоявшего «Володеньки» мелькнуло отчаяние, а в руке материализовался нож. Сверкнув в свете угасающего дня, он прошёл сквозь фигуру старичка, не встретив сопротивления.

Послышался звон разбитого стекла, но за мгновение до этого рядом с Володей из теней соткался неясный силуэт. Небрежно вскинутая трость вошла мужчине в висок. Силуэт растворился в тенях, а старичок, всё так же стоящий у окна, негромко произнёс:

— Лариса, солнышко, смени Володю на его посту.

Дождавшись, когда тело «Володеньки» наконец-то рухнет на пол, закончил:

— Надо срочно закрыть заказ.

И только после этого медленно, словно сахар в горячей воде, растаял в пространстве.

Странный реалистичный сон закончился, сменившись сумбуром не связанных между собой кадров.

Не знаю, сколько это длилось, но в какой-то момент меня разбудило заглянувшее в окно солнце. Я только было потянулся, как меня заставил замереть хриплый возглас:

— Не смей шевелиться ещё пять минут! Иначе вышвырну вон!

Я на всякий случай замер и открыл глаза. За мольбертом стояло грязное вчерашнее тело и быстро наносило мазки на холст.

Через пару минут художник отошёл на несколько шагов назад и оценивающим взглядом окинул мольберт и меня.

— Всё, — прохрипел этот тип и направился ко мне. — Диван освободи.

Я вскочил с дивана, а он продефилировал мимо меня и рухнул на моё место, заснув, кажется, ещё в полёте.

Подойдя к мольберту, я просто охренел. На чёрном фоне сиял белоснежный камень с разбросанными на нём кубиками, грани которых были покрыты частями моего тела и внутренних органов.

Чем дольше я всматривался в этот кошмар, тем больше хотел найти санузел.

Прогулявшись по пентхаусу, нашёл не только санузел и кухню, но и, главное, относительно чистую комнату с экраном и клавиатурой.

Закончив с гигиеной, пошёл на кухню, где наскоро перекусил и сделал себе кофе. Налив его в большую кружку, на которой была нарисована оскаленная пасть медведя, направился в комнату с компом.

Электронный поисковик, продемонстрированный давеча Алёной, был запаролен.

— М-да уж, — пробормотал я себе под нос. — Если этот аппарат имеет защиту, то я в пролёте.

На всякий случай нажал на клавиатуре пробел. В центре экрана появился паучок. После нажатия на «вход» в верхней части экрана появилось поле «Ваш вопрос».

— Пора определиться с основной целью, — прошептал я.

Моя Надя рядом, и я должен быть возле неё. А раз так, то первым делом собираем информацию об императорской семье.

Не откладывая дела в долгий ящик, забил запрос: «Историческая справка по роду Годуновых».

— Любопытно, — пробормотал я, читая появившееся полотно текста:

Первого августа 1598 года Бориса Фёдоровича Годунова венчали на царство. Боярская дума поддержала кандидата, выбранного Земским собором. Первые два года правления Годунова считаются самыми благодатными. В состав России возвращаются утраченные ранее территории, строятся новые города и укрепляются южные границы. На новый уровень выходит образование. Идёт сближение с Западом. Молодых людей отправляют учиться за границу. Но многие рода бояр не смогли смириться с потерей власти.

Когда на территории России появилась первая в мире аномалия Топь, то, помимо хлынувших из аномалии чудовищ, произошло изменение климата. Случились три подряд неурожайных года. На этом фоне был организован заговор, из-за которого в стране случился кризис.

Царь Борис, спрятав семью в Соловецком монастыре, отправился с ближниками к аномалии.

Там он обнаружил Стелу, возле которой получил магические дары. Это позволило царю вывести страну из кризиса и жестко подавить бунт.

Годуновы и по сей день являются правящей семьёй.

Экран выдал пять фотографий, под которыми были имена и годы рождения. С большим облегчением я прочитал: Годунова Надежда Беловодовна, двадцать шестого августа две тысячи четвёртого года. И свежая фотография — почти один-в-один моя Надя на выпускном.

Дальнейшие изыскания прервал ввалившийся в комнату художник.

— Ты хто? — прохрипел он.

Увидев кружку с кофе, выхватил её у меня из рук и оприходовал в несколько глотков. Чуть прояснившийся взгляд пробежал по строчкам на экране.

— О, Годуновы, это круто.

Вцепившись клещами в мою руку, потащил в мастерскую. Шел по прямой к дальней стене, не смотря под ноги. Остановившись у груды холстов на легких подрамниках, принялся отбрасывать их в разные стороны, зарываясь в кучу.

— О, нашёл! — заявил художник и, выхватив одну из картин, сунул её мне. — Семейный портрет действующего императора. Дарю! Теперь проваливай отсюда.

И, больше не обращая на меня внимания, пошатываясь, направился в санузел.

Я развернул подрамник с холстом к себе. Прислонив его к стене, отошел чуть в сторону. Да уж, ну и мазня. Дома я такую себе не повешу. Нет, квадратная голова Беловода и цилиндрическая его супруги меня не сильно раздражали, но пирамидальные четырёхгранные головы его дочерей не вызывали желания забрать эту картину с собой.

Ведь среди них находилась моя Надя.

— Ты хто? — Сзади снова — в третий раз за день — задали всё тот же вопрос. — О, вспомнил: ты Низье Есенин и должен написать хоку на мои картины! Похоже, вчера мы с тобой немного перебрали.

Я был готов опровергнуть это утверждение, но художник резво посеменил в сторону кухни. И уже оттуда снова заорал:

— Давай первую хоку на свой портрет!

Его пожелание сопровождал звон бутылок. Я подошел к мольберту, и строки родилось сами собой:

Кубики тела

Ветер гоняет в ночи —

Сам себя ищу.

Это я и продекламировал Лёве, притащившему из кухни пару квадратных бутылок без этикеток. Из их горлышка радостно вырывалась пена. Запах браги обновил предыдущие ароматы.

— Ты гений! — гаркнул Лёва, вручая мне бутылку. — Пей, а то видок у тебя — врагу не пожелаешь.

Я с подозрением попробовал капельку. Не только запах, но и вкус был отвратительный.

— Так, у нас остался всего один день. Завтра мои шедевры должны отправиться в Париж на выставку.

Он достал поисковик, навел на картину «Спящий я». На экране появилось фото, и он вбил строчки выстраданного мной хоку.

Скинул картину с мольберта и установил следующий жутковатый шедевр.

— Ты пока думай, я сейчас подойду.

Он снова исчез на кухне. Через несколько минут вернулся, притащив ящик своего пойла.

Всё-таки, крепкий он мужик. Столько пить этой сивухи. Какая-то карательная гастрономия.

Лёва начал устанавливать на два мольберта две картины одновременно. Не знаю, сколько это продолжалось, но в какой-то момент из открывшихся дверей лифта вышла Алёна и заорала:

— Левиафан! Ты совсем умом тронулся? Миша только оклемался после больницы, а ты здесь пьянку устроил. Я сейчас отцу позвоню, он тебе обеспечит строевую подготовку на пару лет.

— А хто у нас папа? — покачиваясь, поинтересовался Лёва.

— Арзамасский Игорь. Он хорошо тебя знает.

— О таких родных заранее предупреждать надо! — простонал Лёва, схватившись за испачканную в красной краске голову.

Покидая помпезное здание, Алёна задержалась у стойки, о чём-то беседуя с охраной. Я неспешным шагом миновал вертушку и, отойдя на край тротуара, стал рассматривать новую для меня архитектуру.