Вячеслав Умрихин – Дисбаланс. Обретение (страница 4)

От воспоминаний меня отвлек дед. Он поставил передо мной чашку фруктовой овсяной каши, приготовленной на молоке и сдобренной кусочком масла. Следом появилась кружка чая, от которого умопомрачительно пахло лесными травами. Желудок заурчал, требуя немедленно приступить к насыщению. Дополнили трапезу пиала темного, с желтовато-красным оттенком, меда и пара ломтей свежеиспеченного белого хлеба.

Забыв обо всех тревогах, я жадно набросился на еду, но тут же получил подзатыльник от деда. Все благостное состояние, навеянное ароматами, мгновенно улетучилось.

— Еду нужно вкушать степенно, тщательно пережевывая, — веско произнес старик, отпивая чай. — Не веди себя как свинья. Сколько раз мне еще это повторять?

— Извини, — постарался успокоиться я. — Ощущение, будто я пару дней ничего не ел.

— Контролируй себя!

Мы посмотрели друг другу в глаза и продолжили завтрак в молчании.

Убрав и помыв посуду, мы с дедом снова сели за стол друг напротив друга.

— Тебе опять приснился этот странный сон про нападение? Рассказывай, что изменилось. Раньше ты так странно не вел себя после пробуждения, — дед подпер голову руками и пристально смотрел мне в лицо. — И не забывай о подробностях, любая мелочь может быть важна.

Помолчав несколько секунд, собираясь с мыслями, я начал подробно рассказывать о том, что увидел, почувствовал и, главное, какие эмоции испытывал во сне. Говорить было легко – я помнил каждое мгновение пережитого сна, все до мелочей, словно это произошло со мной на самом деле.

Меня заинтересовала реакция деда, когда я рассказывал о предателе, напавшем на нас в конце сна. В этот момент у него непроизвольно дрогнуло веко правого глаза. Люди, кто плохо его знает, не заметили бы этого, но для меня это было явным свидетельством его нервного напряжения. Стараясь не выдать своего удивления, я завершил рассказ.

Дед прокашлялся, как будто у него запершило в горле. Он поднялся из-за стола и, прихрамывая на правую ногу, направился к чайнику, поглаживая рукой бедро больной ноги, словно пытаясь приглушить боль. Мой взгляд невольно опустился на его конечность. Несколько мгновений я смотрел на нее, не понимая, что именно привлекло мое внимание.

Осознание ударило мгновенно, словно раскаленная игла пронзила мозг. Голос нападавшего, смутно знакомый, его смех, похожий на приступ удушья, то же имя и хромота старика на ту самую ногу, что была ранена заклинанием матери во сне... Тяжесть и неверие обрушились на плечи, руки задрожали сами по себе. С трудом подавив назревший вопрос и борясь с бушующими эмоциями, я спрятал руки под стол, чтобы дед не заметил моего состояния.

Заварив чай, старик обернулся, держа в руках кружки. Он замер, прищурил один глаз, словно наводя прицел, и произнес с едва уловимой угрозой:

— Почему ты так побледнел? Вспомнил что-то важное?

— Кажется, вспоминать сон было ошибкой, — прошептал я хриплым, едва слышным голосом.

Снова нахлынули пережитые эмоции. Я понимаю, что это всего лишь сон, но не могу совладать с собой. Мне показалось, или дед расслабился после моих слов? Подойдя к столу, он протянул мне кружку.

— Выпей, это отвар из ромашки, мяты, мелиссы и еще пары успокаивающих трав. Должен помочь прийти в себя. Не ожидал, что воспоминание сна так сильно выбьет тебя из колеи, — сказал он, задумчиво глядя на настенные часы из продольного среза сосны, покрытые темным лаком. — Тебе нужно очистить разум. Времени осталось мало, так что займись медитацией, потом обсудим нюансы обряда пробуждения.

Не говоря ни слова, я поднялся и направился на задний двор. Там, в стороне от посторонних глаз, под сенью большой ели, была оборудована площадка для медитации.

Привычно устроившись в подобие позы лотоса на деревянном настиле, я положил руки на колени ладонями вниз. Руки все еще заметно подрагивали от обуревавших эмоций. Закрыв глаза, я сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться, и обратил взор внутрь себя. Картина, открывшаяся перед глазами, была удручающей: аура бурлила, внутренние процессы были в раздрае, а внимание рассеялось, отказываясь концентрироваться.

По привычке я осмотрел пару непонятных печатей в своей ауре: одна была черно-пепельная и вызывала тревогу, другая же переливалась перламутром, излучая доброту и заботу. Они были расплывчаты, поэтому разобрать начертанные в них руны было невозможно. Переведя взгляд на правую кисть, я убедился, что на ней по-прежнему покоился изящный браслет из тринадцати сегментов, каждый из которых мерцал своим цветом. Глядя на него, казалось, будто небольшая змейка кусает себя за хвост. Об этих особенностях своей незримой оболочки я никому не говорил. Не хотелось бы стать подопытной мышью в одной из лабораторий нашей необъятной империи.

Взгляд мой задержался на причудливых переливах браслета, и тяжелый вздох вырвался из груди, прежде чем я погрузился в медитацию. Привести тело и разум к хрупкому равновесию потребовало немалых усилий. Магическое зрение ясно показывало, как зыбок этот успех: бушующие чувства жаждали вырваться на свободу, вновь завладеть мной.

Мой дар проявился ровно через неделю после того, как мне исполнилось семь. Этот день врезался в память. Все началось во время игры в жмурки. Я никак не мог поймать друзей, и в приступе детской злости мир вокруг преобразился. Первым чувством был испуг. Я замер, вращая головой, пытаясь осмыслить увиденное. Вокруг ребят мерцали слабые, разноцветные ореолы. Благодаря им я легко обнаружил Николая – крепкого, светловолосого мальчишку с простым лицом. Он был моим ровесником, но возвышался надо мной почти на голову, а плечами был шире вдвое – сказывалось отцовство кузнеца.

Сыграв еще немного с ребятами, я помчался домой, предвкушая, как расскажу деду о своем чуде. Я представлял его гордость, его похвалу. Ведь пробуждение такой силы без обряда, в столь юном возрасте – это же настоящее чудо!

Каким же наивным я был... Прибежав домой и поделившись своим открытием, я вместо похвалы получил звонкую пощечину – «для профилактики», как изрек старый пень. Мне было строжайше запрещено говорить о своем даре кому бы то ни было. А в качестве вишенки на торте, с того дня я был обязан ежедневно посвящать медитации не менее двух часов, постигая все грани этого дара.

С тех пор утекло немало воды. Я многого достиг. Теперь я вижу ауры не только живых существ, но и неодушевленных предметов. Более того, я научился различать остаточные следы аур – подобно следопыту, выслеживающему добычу по едва заметным отпечаткам, я мог идти по следу, оставленному аурой.

Однако, наряду с положительными сторонами, дар принес и свои тяготы. Из-за возросшего времени, уделяемого саморазвитию, я почти перестал видеться с друзьями. А дедовский запрет не позволял мне внятно объяснить, чем я занимаюсь, и какую пользу приносит многочасовое сидение под раскидистым деревом. В результате друзья постепенно отдалились, превратившись в просто хороших знакомых. А в деревне поползли слухи, что у меня с головой не все в порядке.

К нам даже приходил местный жрец богов, желая осмотреть меня. Но дед его прогнал. Старик вообще относился к жрецам крайне отрицательно. Когда я пытался выяснить причины такого отношения, в ответ слышал лишь: «Не твоего ума дело!».

Минут через двадцать стало ясно: медитация сегодня не задалась. Разум категорически отказывался очищаться от навязчивых мыслей, поднимая из глубин сознания странные, тревожные воспоминания, связанные со мной и стариком.

С момента моего появления в деревне дед взял на себя мою физическую закалку, методично наращивая нагрузки и обогащая арсенал тренировок. Спустя несколько месяцев началось освоение холодного оружия, а затем и меткой стрельбы. Когда же дело дошло до дальнобойного оружия, стало очевидно: лук – не моя стихия. Стрелы разлетались в разные стороны, минуя цель, тогда как арбалет сразу же покорился мне. Огнестрельное оружие также не стало для меня непреодолимой преградой.

Параллельно с воинским обучением мне приходилось осваивать и школьную программу. В нашей деревне школы не существовало, да и её строительство не предвиделось. Поэтому все дети школьного возраста получали образование дистанционно. Ежемесячно, на протяжении всего учебного года, к нам наведывался преподаватель для проверки наших знаний. И, признаться, это было непросто. В империи к общему образованию относились с величайшей серьёзностью, и халатность могла повлечь за собой репрессии, коснувшиеся не только учителя, но и ученика.

Каникулы мы с дедом проводили в безмолвной тайге, охотясь на изменённых зверей. По сути, это были скорее практические занятия, направленные на формирование у меня навыков выживания в суровых условиях. Во время охоты я мог использовать лишь холодное оружие и ловушки, искусно сплетённые из подручных материалов. Применение арбалета допускалось лишь в крайних случаях, а огнестрельное оружие и вовсе оставалось дома.

Всё это позволило мне достичь определённых успехов к пятнадцатилетию, однако такой образ жизни имел и свои существенные изъяны. Я стал замкнутым и необщительным, мне стало трудно поддерживать беседы на отвлечённые темы, не вызывающие моего интереса. Настоящих друзей у меня так и не появилось: были хорошие знакомые среди сверстников, но не более того.