Вячеслав Репин – СМЕРТЬ и ВЕЧНОСТЬ. Обобщение новейших знаний (страница 10)

Здесь интересно еще одно наблюдение, на которое начали обращать внимание с восьмидесятых годов прошлого века. Европеец или американец христианского происхождения, оказавшийся на пороге жизни, при описании своего посмертного опыта сегодня редко испытывает страх. Гораздо чаще он испытывает чувство умиротворения и смирения. Однако в прошлые времена среди представителей тех же культур этот страх обычно присутствовал. Его нагнетали опасения «чистилища» или мытарств. Нечто аналогичное наблюдается в наше время среди индусов. Для многих из них страх характерен. Доктора Осис и Харальдссон анализировали эти расхождения и приводят довольно обильный фактический материал.

Как же это объяснить? Выдвигалась вполне логичная гипотеза: причина может быть в том, что именно умирающий человек ждет от потустороннего мира чего-то такого, что ему понятно в привычных для него образах. Человек как бы делает подсознательную проекцию. Та же логика, впрочем, приводит и к сомнительным выводам: европеец, американец или русский обладают будто бы большей развитостью, они более «просвещены», чем индусы в массе своей. Что следует понимать под «развитостью» – это еще вопрос. Но в любом случае, если опираться на статистику, представления американца о загробном мире связаны как бы с большими потребностями в комфорте и личной защищенности. И в том числе в защищенности от зла, бесов.

Для иллюстрации можно привести слова Джона Шелби Спонга, епископа Американской Епископальной Церкви, фактически протестанта, которыми он обобщает опыт современного американца, и далеко не бездуховного. Написано это в наши дни:

«Человеческая религия меняется в ответ на обстоятельства, в которых живут люди. По-моему, это неопровержимо доказывает, что, несмотря на все уверения, будто религия в том или ином месте была явлена божеством, на самом деле религия – творение человека, служащее человеческим потребностям. Это приспособление, предназначенное для того, чтобы люди могли сдерживать огонь, воспламененный тревожностью самосознания. Мы уснащаем религию мифами и магией, чтобы было проще делать вид, будто речь идет о некой внешней силе, а не о нас самих. Цель религии – добиться божественной защиты, заслужить благосклонность божества и получить божественные гарантии, и всё это ради облегчения пути человечества в мире, где оно наделено самосознанием»[42].

Точка зрения, разумеется, спорная. Не всякий христианин ее разделит. Для русского православного богослова автор приведенных строк безусловно впадает в обмирщение своей веры – так эта банализация именуется в православии.

И всё же мы не можем не задуматься над тем, не подвластны ли мы здесь каким-то заблуждениям в своем восприятии? Не подвержены ли мы какому-то общему психосоматическому наваждению, черпающему себя действительно в наших религиозно-культурных устоях, в которых мы живем, и которое воздействует на наше сознание, а еще больше, конечно, на подсознание? Не это ли определяет наше восприятие реальности в критические минуты? Не является ли всё это иллюзией?

Наш вводный, но уже многое обобщающий экскурс лучше всего подытожить фрагментом из выступления петербургского врача-психиатра Андрея Гнездилова[43], эксперта в области ухода за тяжелобольными, освещавшего в свое время поразительные факты и свидетельства, касающиеся нашей темы, игнорировать которые – всё равно что зажмуривать глаза, чтобы не видеть, и затыкать себе уши, чтобы не слышать. На семинаре, не так давно проходившем в Москве, в ответ на вопрос о том, почему умершие «приходят» к живым и можно ли получить «разрешение» умереть, А. Гнездилов приводит удивительный пример из своей практики. Процитировать это свидетельство необходимо полностью:

«Я работал 10 лет в онкологическом институте в качестве психотерапевта, и как-то раз меня позвали к молодой женщине. Во время операции у нее остановилось сердце, его долго не могли завести, а когда она очнулась, меня попросили посмотреть, не изменилась ли ее психика из-за долгого кислородного голодания мозга.

Я пришел в реанимационную палату, она только-только приходила в себя. Я спросил: “Вы можете со мной поговорить?” – “Да, только я хотела бы извиниться перед вами, я причинила вам столько хлопот”. – “Какие хлопоты?” – “Ну, как же. У меня же остановилось сердце, я пережила такой стресс, и я видела, что для врачей это было тоже большим стрессом”.

Я удивился: “Как вы могли это видеть, если вы были в состоянии глубокого наркотического сна, а потом у вас остановилось сердце?” – “Доктор, я бы вам рассказала гораздо больше, если вы пообещаете не отправлять меня в психиатрическую больницу”.

И она рассказала следующее: когда она погрузилась в наркотический сон, то вдруг почувствовала, что как будто мягкий удар в стопы заставил что-то внутри нее повернуться, как выворачивается винт. У нее было такое ощущение, что душа вывернулась наружу и вышла в какое-то туманное пространство.

Приглядевшись, она увидела группу врачей, склонившихся над телом. Она подумала: какое знакомое лицо у этой женщины! И потом вдруг вспомнила, что это она сама. Вдруг раздался голос: “Немедленно прекращайте операцию, сердце остановилось, нужно заводить его”.

Она подумала, что умерла и с ужасом вспомнила, что не попрощалась ни с матерью, ни с пятилетней дочерью. Тревога за них буквально толкнула ее в спину, она вылетела из операционной и в одно мгновение очутилась у себя в квартире.

Она увидела довольно мирную сцену: девочка играла в куклы, бабушка, ее мать, что-то шила. Раздался стук в дверь, и вошла соседка, Лидия Степановна. В руках у нее было маленькое платье в горошек. “Машенька, – сказала соседка, – ты всё время пыталась быть похожей на маму, вот я сшила для тебя такое же платье, как у мамы”.

Девочка с радостью бросилась к соседке, по дороге задела скатерть, упала старинная чашка, а чайная ложка попала под ковер. Шум, девочка плачет, бабушка восклицает: “Маша, как ты неловка”. Лидия Степановна говорит, что посуда бьется к счастью – обычная ситуация.

И мама девочки, забыв о себе, подошла к дочке, погладила ее по головке и сказала: “Машенька, это не самое страшное горе в жизни”. Машенька посмотрела на маму, но, не увидев ее, отвернулась. И вдруг эта женщина поняла, что, когда она прикасалась к головке девочки, она не почувствовала этого прикосновения. Тогда она бросилась к зеркалу и в зеркале не увидела себя.

В ужасе она вспомнила, что должна быть в больнице, что у нее остановилось сердце. Она бросилась прочь из дома и очутилась в операционной. И тут же услышала голос: “Сердце завелось, делаем операцию, но скорее, потому что может быть повторная остановка сердца”.

Выслушав эту женщину, я сказал: “А вы не хотите, чтобы я приехал к вам домой и сказал родным, что всё в порядке, они могут повидаться с вами?” Она с радостью согласилась.

Я поехал по данному мне адресу, дверь открыла бабушка, я передал, как прошла операция, а затем спросил: “Скажите, а в пол-одиннадцатого не приходила ли к вам соседка Лидия Степановна?” – “Приходила, а вы что, с ней знакомы?” – “А не приносила ли она платье в горошек?” – “Вы что волшебник, доктор?”

Я продолжаю расспрашивать, и всё до деталей сошлось, кроме одного – ложку не нашли. Тогда я говорю: “А вы смотрели под ковром?” Они поднимают ковер, и там лежит ложка»[44].

Казалось бы, нечего больше и прибавить. Мы имеем дело с объективным явлением, которое вполне вписывается в контуры нашего мира. Экстрасенсорные способности бывают свойственны людям и вне предельных стрессовых ситуаций, вроде той, что описана А. Гнездиловым. И даже смерть, приближение к смерти здесь может оказаться ни при чем. Хотя в данном конкретном случае именно состояние клинической смерти привело к наблюдаемому явлению. И причиной тому не черная магия, не оккультные трюки и пляски, не общение с духами, а именно клиническая смерть. Подчеркнуть это представляется важным ради объективности приводимых сведений, чтобы защитить правду самого «очевидца» и ассистирующего ему врача, А. Гнездилова, от нападок, и главное – чтобы воспрепятствовать спекуляциям, для которых есть всё, что требуется, если всё свалить в одну кучу: сверхспособности человека, веру в Бога или неверие, злых духов, наставления богословов. Именно поэтому в рассмотрении этих явлений необходим строго научный метод, основанный на твердой логике и доказуемости. И этого как раз очень не хватает.

А сколько свидетельств накопилось у исследователей, и не только у д-ра Муди, которого мы цитируем чаще других, – свидетельств того, как человек внутренне преображается, как он обретает новые, неведомые ему способности, такие как сверхчувствительность, какое-то сверхпонимание себя и других, которое граничит с ясновидением. Люди, столкнувшиеся со смертью, приобретают что-то очень важное в дальнейшем восприятии всей своей жизни и окружающего мира. Несмотря на невозможность, описываемую в большинстве случаев, поделиться пережитым, этот опыт обязательно позитивен. Никому из «очевидцев» и в голову не приходит таить на других хоть какую-то обиду за возможное непонимании с их стороны. А ведь казалось бы, как трудно, как горько прожить такое и не иметь возможности поделиться! Хотя бы поделиться… Пережитое делает человека опытнее, мудрее. Именно мудрость, спокойное отношение к своему одиночеству приходит ко всем, кто через это прошел. Человек констатирует в себе какое-то удивительное повзросление. И никогда уже душа не склонна упрекать людей за несовершенство их природы, за свойственную им тяжеловатость в понимании других, за их беспомощную, а в чем-то и малодушную приверженность простым, осязаемых для них вещам и понятиям.