Вячеслав Репин – СМЕРТЬ и ВЕЧНОСТЬ. Обобщение новейших знаний (страница 9)

Еще одной общей чертой является отсутствие у нашего нематериального тела, если мы его видим, возрастной печати. Мы никогда не видим себя пожилыми, всегда молодыми или среднего возраста, тридцати-сорокалетними. Дети же никогда не видят себя детьми, но людьми взрослыми. И если наше тело при жизни имело какие-либо недостатки или увечья, то тело нематериальное оказывается полноценным. Парализованный ходит. Глухой слышит. Слепой видит. И это на первый взгляд загадочное свойство находит себе больше всего подтверждений.

А теперь зададим себе вопрос: всегда ли люди видели всё именно так? Оказывается, что нет или не совсем так. О том, что посмертный опыт сильно разнится в зависимости от принадлежности людей к разной культурно-религиозной среде, мы уже говорили. Но опыт еще и не одинаков, как оказывается, в разные времена. Описания посмертного опыта, известные из старых или древних источников, говорят о том, что умирающие видели в те времена картины рая и ада, нечто схожее с этим, а кроме того, видели демонов и ангелов. Складывается впечатление, что в то время люди видели как бы более отдаленный потусторонний мир. Сегодня же умирающий человек видит более приближенный потусторонний мир. Во всяком случае, он может об этом рассказать, если смог вернуться.

Объясняется это будто бы развитием в наши дни реанимационных технологий, которые позволяют держать человека на поверхности жизни дольше, дают возможность как бы заглянуть в смежное пространство между двумя мирами, до того как умирающий окончательно оторвется от материального мира. Но это всё же не сглаживает противоречий. Здесь есть чем поживиться скептику. Разве из всего этого не следует, что нет опять же ничего объективного? А весь описываемый сегодня посмертный опыт, разве не зависит он напрямую от нашего посюстороннего опыта, от нашего мировоззрения?

К тому же необходимо признать, что окончательных описаний смерти мы всё же не знаем. Посмертный «опыт», с которым нам удается ознакомиться, всегда обрывается. Что дальше – неизвестно.

Серьезные исследователи, и не только из среды более строгого в этих вопросах богословия, склоняются к заключению, что к описываемой «модели» умирания необходимо относиться с осторожностью. Следует избегать обобщений там, где они не напрашиваются сами собой.

О каких различиях или разночтениях мы говорим? Для кого-то черный туннель заменяет «полированная дверь», а после нее – серый туман, расступающийся в яркое пространство с садами, с великолепными сооружениями… Всё это лишь нюансы, которые, если опираться на взгляды современных физиологов и специалистов по мозгу, скорее соответствуют различным переживаниям разными людьми одних и тех же эмоций. Иначе говоря, мозг как бы воспроизводит картинки, но с некоторыми модификациями. Суть же остается неизменной. И для нас важно подчеркнуть: суть не меняется. Эмоции, переживания одинаковы у всех. Разнится восприятие и интерпретация пережитого. Разнятся описания увиденного.

По-разному люди описывают и «границу», нечто похожее на нее, которая окончательно разделяет миры – наш и «тот». Это могут быть ворота, ограда, стена, край участка земли или поля, берег наподобие морского и так далее. Всё – разное. Хотя, опять же, для всех «очевидцев» ясно одно: переход через эту «границу» необратим, из-за нее нет возврата.

Все эти аллегорические нюансы можно было бы свести к чисто лингвистической проблеме. Люди описывают пережитое языком, который нам понятен. И не удивительно, что они стараются вкладывать в свои слова смысл, имеющий для всех одинаковое значение. Даже отсюда – из стереотипности языка, а это одна из его ипостасей, – ввиду общей лексической основы могут возникать схожие ассоциации в красках и образах. Важно понимать, что язык принадлежит нашему посюстороннему миру. И нетрудно предположить, что для языка могут стать непосильными смыслы, образы, реалии мира потустороннего. А как следствие – до нас доходят лишь разноголосые «переводы» «правды» с языка потустороннего на наш посюсторонний язык. Неслучайно, когда мы говорим об этом, кавычек требуется всё больше и больше…

Критическое богословие, с мнением которого мы вынуждены считаться, и особенно православное богословие, ставит вопрос куда более жестко, сразу отметая все кривотолки и спекуляции. О. Серафим (Роуз) говорит об этом так:

«“Небо” и “ад”, увиденные в этих состояниях, являются только частью (или явлениями) воздушного царства духов, ничего общего не имеют с небом или адом христианского учения, которые являются вечной обителью людских душ (и их воскресших тел), а также нематериальных духов. Люди в состоянии “вне тела” не имеют возможности попасть на настоящее небо или в ад, которые открываются душам только по явной воле Божией. Если же некоторые христиане во время “смерти” почти сразу же видят “небесный град” с “жемчужными вратами” и “Ангелов”, то это лишь указывает на то, что увиденное в воздушном царстве зависит в какой-то мере от их собственного прошлого опыта ожиданий, подобно тому, как умирающие индусы видят свои индуистские храмы и “богов”»[41].

Умирать, получается, тоже можно по-разному, в зависимости от того, как мы жили и кем мы были при жизни. И всё же налицо некая разграничительная черт – та самая «граница», порог невозврата. Само существование этого порога для всех вроде бы бесспорно. Но тогда возникает принципиально важный вопрос: изучая смерть, рассматривая ее через лупу, имеем ли мы вообще дело со смертью или только с приближением к смерти? Ведь разница должна быть значительной.

Здесь мы касаемся очень важной проблемы, которая, видимо, не может быть разрешена в рамках чисто научных исследований. Во всяком случае, до сих пор этого не случилось. Да и сама научность исследований, которые сводятся к количественному накоплению информации с прицелом на результат, при коем количество должно переходить в качество, а ответы сами собой должны всплывать на поверхность, – выглядит тоже весьма сомнительно.

Д-р Муди это понимал и признавал. Поэтому он и не скрывал, что в какой-то момент задумался над необходимостью искать другие источники информации, раз уж одних личных свидетельств мало, источники как бы более первичные и объективные. Как человек своего времени, своей цивилизационной ойкумены, он сделал ставку не на богословские труды, а на труды таких авторов, как Эммануил Сведенборг (1688–1772), шведский мистик, а фактически оккультист.

Конечно, возникает вопрос, а почему было не обратиться к настоящей рациональной науке, к физике и математике, которые тоже пытаются проникнуть в метафизические основы нашего мира, и посюстороннего и потустороннего, – мир потусторонний считая в этой модели частью всего мира, цельного и единого? Ответ вроде бы ясен: за рамками религиозного мировоззрения, за рамками богословия ответов, по-видимому, не так много. Это и отпугивает пытливые умы. Однако опытный исследователь, съевший собаку на своей теме, всё же перенацеливает свой взгляд в эту сторону. К какому богословию нужно обращаться – в этом и вопрос. К оккультному? Его типичный представитель Э. Сведенборг для людей его веры как раз и является таким богословом с широким кругозором.

Даже те, кто этим бы не побрезговал, приводят некоторые объективные факты, которые, если и не дают ясных ответов, действуют вполнеотрезвляюще. Простой пример приводит и о. Серафим: д-ра К. Осис и Э. Харальдссон научились проводить черту между опытом медиумов, то есть тех, кто во взгляде на посмертный опыт близок к оккультизму, и личными свидетельствами тех, кто сам пережил посмертный опыт. Последние всегда стремятся к тому, чтобы впоследствии изменить свою жизнь, исправить в ней всё то, что было не так, не правильно или неправедно. Но это вовсе не является типичным для опыта, с которым соприкасаются медиумы. Здесь как раз всё завязано на продолжении обычной мирской жизни. Здесь всё подчинено только этому. Нравственная переоценка жизни здесь никак не доминирует, да и не упоминается.

Святящееся существо, представляющее собой более-менее общую для всех сущность, описывается тоже по-разному. Одни принимают это существо, как уже говорилось, за Бога. Другие же, например иудеи, принимают его за ангела. Третьи видят в нем свет или некую сущность. И совершенно очевидно, что объясняется это религиозной культурой человека, его вероисповеданием или отсутствием такового. Хотя сами «видения» картин потустороннего мира никак не связаны, как уже отмечалось выше, с религиозностью. Здесь проглядывает некоторый парадокс. Объяснить всё это непросто.

Христианский взгляд, богословский (забежим немного вперед), оказывается куда более жестким и все эти вербальные интерпретации – встречи с Богом, ангелом… – отрицаются. Или, по крайней мере, звучит призыв относиться к ним с большой осторожностью. Потому что для настоящего традиционного христианства, основанного на святоотеческом учении, на которое христианство не может не опираться в таких вопросах, зримое существо или ангел с той же долью вероятности может оказаться и бесом. Под такой личиной – а бес умеет принимать любой облик – бесможет являться умирающему, чтобы сбить его с толку, да и не только его. Ведь если происходит возврат к жизни, в материальное тело, то человек способен поделиться увиденным с другими людьми. Одним выстрелом бес убивает двух зайцев. За многовековую историю изучения церковью этих явлений сложились даже методы и правила, позволяющие не попасть в эти сети. Но об этом ниже.