Вячеслав Репин – СМЕРТЬ и ВЕЧНОСТЬ. Обобщение новейших знаний (страница 12)
И вот, наконец, «туннель», когда органы чувств угасли, но внутренне восприятие мозга продолжает порождать картины и образы. Это длится обычно минуты. Но человеку кажется, что прошли часы, дни или даже больше. Происходит всё это в состоянии чуть ли не блаженства, внутреннего благополучия, какой-то душевной нирваны, так как мозг вбрасывает в себя последние остатки эндорфинов, а последние остающиеся нейроны отрабатывают свой последний ресурс на последних «мощностях», что приводит к смене визуальных видений – от ярких живых картин и образов, иногда чуть ли не самого Бога во крови и плоти, до яркого туннеля и постепенного его затухания, с выходом сознания, сущности, души, наружу…
Адепты рационального, физиологического отношения к смерти не любят договаривать все эти детали до конца, а они существенны. Дело в том, что туннель в конце ведет не во мрак и не в полное затухание всего, не в небытие, как это должно быть, если следовать их логике, а, напротив, в еще более открытый и яркий мир, который те, кто смог вернуться назад, неоднократно позднее описывают.
Конечно, это тоже можно было бы списать на какие-нибудь сложные физиологические процессы в работе мозга, отвечающие и за этот вроде бы не совсем логичный поворот событий – выход к свету. Но это уже не существенно. Модель и так понятна. Пренебрегать этой моделью мы уже не имеем права. Если мы хотим докопаться до истины, мы не можем ограничиваться такими выводами.
Большой ущерб объективному пониманию описываемых явлений для людей неподготовленных, но непосредственно сталкивающихся с этой проблематикой, наносит неразборчивость многих толкователей в своей аргументации. Всё смешивается, бывает, в одну кучу: реальные и очень сложные для рационального восприятия явления и здесь же опыты медиумов и экстрасенсов, а последним тоже есть чем удивить и поделиться. Это нагромождение подчас и мешает понять суть вполне объяснимых явлений.
Человек, проживший опыт смерти, всегда начинает по-настоящему переосмысливать себя, всегда по-настоящему задумывается о том, что такое жизнь и мир, его окружающий. Человек всегда начинает сознавать, что он обладает качествами, которых он не знал в себе прежде, и даже неким сверхсознанием, – но называть это можно как угодно. Именно такие события в жизни, этот фундаментальный интерес к себе и к своему месту в мире и пробуждает в человеке способности, которые заложены в каждого из нас. Просто мы этим не пользуемся. Не знаем, как пользоваться. И в общем-то не испытываем в этом потребности. А тот, кто шагнул в другой мир, в возможностях своего сознания уже не сомневается и оттого вольно или невольно начинает всем этим пользоваться. И, конечно, спекулировать на этом довольно просто.
По этому поводу, комментируя работы Муди, о. Серафим замечает следующее:
Личный опыт
Англосаксонские авторы, и особенно ученые мужи, с которых начинался данный обзор, охотно грешат лирическими отступлениями, испытывая что-то вроде фрустрации от отсутствия возможности развернуться на страницах своих книг с художественным размахом. Этот комплекс вообще распространен среди интеллигентов, мечтающих «написать роман». Автор этих строк – прежде всего автор художественных книг. Поэтому приводимый ниже личный эпизод – это не дань хорошему тону. Это скорее взнос по задолженности, внесение личной лепты в общий котел. Ведь черпать наши сведения мы вынуждены из общей «базы данных».
В возрасте пяти лет автор этих строк пережил нечто, напрямую соприкасающееся с нашей темой. Однажды в летнее время всей семьей – мать, отец и мой брат – мы отправились купаться на речку. Семья жила тогда в Пензе, куда мой отец, молодой советский офицер, был направлен на учебу в военную академию. Река Сура, на берегах которой разросся город, с плывущими по ней кораблями, с быстроходными «метеорами» на подводных крыльях, с высокими мостами, с которых местные смельчаки прыгали в воду, вызывая восхищение у зевак, – эта небольшая по русским меркам река казалась нам, детям, безбрежным морем, чем-то похожим на саму жизнь. Жаркие летние дни небольшие речные пляжи, размеренный быт благополучной многодетной семьи, в которой я рос, беспечное детство… – эти краски несмываемы, они проступают через любые наслоения жизни, как бы ни складывалась дальнейшая судьба человека.
Я еще не умел плавать. И так получилось, что, зайдя с родителями в воду, довольно далеко от берега, я захотел вернуться обратно к берегу, причем самостоятельно. Меня отпустили одного. Дальше всё произошло очень быстро. В какой-то момент я перестал чувствовать под ногами каменистое дно. Но не хотел звать на помощь, боялся родителей испугать. Течением меня снесло в сторону. И через несколько минут я, по существу, утонул…
Меня спасли, когда я уже распрощался с жизнью. Одна из загоравших на пляже, как рассказывали позднее, оказалась спортсменкой по плаванию. Заметив в воде что-то подозрительное – мою светлую панаму, – женщина бросилась в воду, нырнула и вытащила меня на берег.
Приводили меня в чувства или реанимировали – я точно не знаю, – но происходило это прямо на пляже. Меня переворачивали с боку на бок, чтобы вода вышла из легких, пытались согреть…
Интерес этого личного свидетельства заключается в том, что я пережил близость со смертью совсем ребенком, тогда как все другие аналогичные факты, которые мне известным из книг, опираются на опыт людей взрослых. И вот в чем характерная особенность этого очень яркого, детально ясного по сей день воспоминания, поразившего меня еще тогда, когда я тонул, находился под водой и когда я прощался с жизнью, понимая, что я погибаю.
Здесь всё поразительно стереотипно. Перед глазами понеслись картины всей прошлой жизни. Много ли этих картин накопилось в жизни за пять лет? Оказалось, что очень много. Но в пять лет я, конечно, не знал, что происходящее со мной – быстрый поток сменяющихся картин – типично, и был поражен увиденным. Картин было неимоверное множество, несмотря на мой юный возраст. И все картины были очень насыщенными, подробными, реалистичными.
Первое и главное, что я сознавал – я не ребенок. И даже хорошо, очень ясно помнится, что я с удивлением спросил себя в тот момент, почему же тогда все принимают меня за ребенка, когда я всё понимаю, как взрослый человек? Ведь я понимаю даже то, что умираю, что я не боюсь смерти и что практически уже не сопротивляюсь своей гибели, потому что это бессмысленно, ведь я уже обессилел и не могу двигаться, а легкие уже наполнены водой, дыхание остановлено. Все мои переживания, в какой-то мере открытия в тот момент казалось мне удивительными, да и сегодня удивляют меня ничуть не меньше.
Дополнением к этому осознаванию себя как состоявшегося, уже взрослого человека было то, что все воспоминания, которые неслись у меня перед глазами – …мама, наша семья, какие-то другие люди, меня окружавшие… – имели абсолютно однозначно нравственную подоплеку. Вовсе не материальную. Это были не просто картинки. Только в нравственном наполнении и была, как мне казалась в ту минуту, вся их суть – переоценка своих поступков и прожитой жизни. Я это сознавал. И даже в каком-то, как мне кажется, социальном контексте, с позиций внешних нравственных критериев, абсолютно мне тогда понятных, а не просто в субъективном, личностном освещении.
«Картины» жизни проходили перед глазами для того, чтобы можно было понять, хорошо ли это было вообще. И многое представало перед глазами совсем по-новому, в новом нравственном свете. И мои детские-недетские обиды, и мои дурные поступки, и даже сам факт, что я умудрялся скрывать от близких, от мамы, свою настоящую сущность не-ребенка, а уже всё понимающего сознательного существа.
Очень странно вспоминать об этом. В те мимолетные мгновения я глубоко сожалел о том, что не смог сказать о себе правду. И в то же время я никого не осуждал за непонимание своей недетской сущности.
Лишь многие годы спустя мне довелось окунуться в чтение книг, описывающих то, что я пережил. И я был поражен, до какой степени всё, что рассказывают другие, соответствуют моему детскому опыту. Один в один. Читая уже настоящие книги о смерти, то есть такие, которые были посвящены только этому – умиранию, – я замечал, что в них нередко присутствуют свидетельства, согласно которым люди возвращались к жизни, потому что не захотели остаться в другом мире или почувствовали себя неготовыми к смерти. Обычное в таких случаях переживание: я не готов умирать, еще слишком рано…