Вячеслав Ракитянский – Ад невинных (страница 3)

– Слушай, крутить тут роман я не собираюсь. Оклемаюсь немного и пока-пока. Arrivederci, понял? Меня дома ждут.

– Кто?

– Конь в пальто.

Это была неправда, дома меня никто не ждал. После того как мояврачебная практика внезапно закончилась я остался на мели и престал быть интересен абсолютно всем. Жена, которая спит и видит, когда я уже наиграюсь в неудавшуюся семейную жизнь и свалю на съёмную хату. Дочка от первого брака, которая и не дочка совсем, а настоящая леди на выданье. Пёс, который меня не слушается, кот, которого я ненавижу. Единственные живые существа, ожидающие моего появления с распростёртыми объятиями – кредиторы. Но мне им нечего сказать. Вернее, им вряд ли понравится то, что они услышат.

***

Я долго топчусь вокруг столика, пока не устраиваюсь таким образом, чтобы держать в поле зрения Беллу и в то же время скрыть свой интерес к ней. Боб только посмеивается беззвучно. Такое ощущение, что для него это продолжение игры в карты. Все окружающие, словно подопытные животные. Он внимательно наблюдает, анализирует. Боб в курсе всего, что творится вокруг.

Появляется молодая пара. Этих я ещё не видел. Нервный парень и девица. Оба садятся у окна. Он развалился на красном диване, закурил и часто затягивается, рыщет глазами по залу. Находит меня и теперь не спускает колючих глаз. Его спутница из той породы взбалмошных девиц, от которых никогда не знаешь, чего ожидать в следующую секунду, да и выглядит она соответственно. Как правило, подобные создания носят средней длины ровные волосы, едва достающие до плеч и широкие длинные юбки. Девушка трещит без умолку, ёрзает на стуле и постоянно дёргает парня за руку. Тот только молча кивает, но видно, что все её слова не достигают его ушей. Пролетают мимо, прыгают по столешнице, рассыпаются по полу и пугают тараканов под красным диваном.

– Это Майки и Саша – говорит Боб, перехватив мой взгляд, – довольно странная парочка. Она явно ему в тягость, но он за неё убить готов.

Час от часу не легче. Ещё один Отелло. Не слишком ли много, для небольшого поселка.

– Кто из них Саша? – спрашиваю я.

– Девушку зовут Саша. Она твоя тёзка.

К нашему столику направляется невысокая дама, убийственно неопределённого возраста. Она ещё издали начинает сладостно улыбаться.

– Здравствуйте.

Я приподнимаюсь, и понимаю, что дама протягивает мне ладонь не для рукопожатия, а для поцелуя. Мне никогда не нравились эти ветхозаветные штучки, поэтому я беру её пухлую ладошку, разворачиваю и пожимаю.

– Простите, никак не могу привыкнуть… – извиняется дама и присаживается за наш столик, – я вся там… в том времени.

Она взмахивает рукой, показывая в каком именно времени её следует искать, если вдруг что.

– Вы не возражаете? – запоздало спрашивает дама и переводит взгляд с меня на Боба и обратно.

Я возражаю, но молчу. Боб не возражает и всеми силами пытается это показать.

– Ну что вы, конечно-конечно, присаживайтесь. Мне всегда приятно ваше общество. Это Александр, Саша.

Боб кладёт мне на плечо руку, я киваю.

– Серафима, – при этом дама склоняет голову на бок. – Вы любите поэзию, Саша?

– Очень, – отвечаю я, хотя терпеть не могу стихов.

– Я так и поняла. Знаете, вам повезло. Я пишу стихи. Как только вас увидела, сразу подумала – этот человек не может быть равнодушен к поэзии.

Вот и хорошо, вот и думай себе на здоровье. Самое ужасное наступит тогда, когда ты начнёшь декламировать. Очень надеюсь, что это будет не прямо сейчас, – думаю я.

– У нас впереди будет много поэтических вечеров, – обещает Серафима и меня начинает мутить.

Я с надеждой смотрю в сторону дверей, ведущих на кухню. Быть может порция овсянки заставит её замолчать. Но двери остаются закрытыми, лицо Серафимы наполняется поэтической грустью, её уже несёт:

Стенания мои не слышны богу,

Я вожделею, это ли грешно?

Зачем, скажи, ты смотришь на дорогу,

Ужель…

В этот момент двери открываются, и безумная поэтесса замолкает. Мне остаётся только гадать, по поводу чего были стенания Серафимы.

В зал входят трое из ларца, напоминающие мясников. Каждый бережно катит перед собой хромированную тележку с дымящимися кастрюльками. Когда одна из кастрюлек оказывается у нас на столе, я улавливаю характерный запах. Так и есть, это овсянка. Я заговорщически толкаю Боба локтем.

– Что?

– Я угадал. Про овсянку.

– Да? – Боб рассеянно кивает головой.

– Я подумал, и вот – получилось! Я угадал, Боб.

– Именно, что угадал.

Я злюсь, мне хочется ответить, что я перепутал, что я именно определил это. Но ещё больше злюсь оттого, что Белла, за которой я всё время украдкой наблюдаю, как будто нарочно смотрит куда угодно, но только не на меня.

А тут ещё и растревоженная поэтессова душа добавляет яду в окончательно отравленное утро:

Мне жаль немую скупость полустанка,

Когда прогрохотав по полотну,

Уходят поезда, а я как самка,

Ищу в тебе и в каждом новизну.

При этом Серафима томно смотрит мне в глаза и поигрывает маленькой ложечкой, которая кружится в тарелке с овсянкой, как заблудившаяся на свалке балерина.

– Божественно, – говорит Боб.

Ничего не остаётся, как кивнуть в знак согласия. На самом деле у меня только Белла на уме. Вижу, как она наклонилась к Альберту и что-то шепчет ему на ухо. Она закинула ногу на ногу, я наслаждаюсь грацией и мысленно забираюсь под подол её василькового сарафана, скольжу губами по плотным бёдрам.

Торопливо глотаю мерзкую размазню, хочу выйти из-за стола, прежде чем услышу свежую порцию поэтических рыданий. Я бормочу Серафиме масляную любезность и неловко развернувшись, роняю стул. Вижу, что Белла таки снизошла, посмотрела в мою сторону. Может быть, виной этому упавший стул, или причина все-таки во мне… не знаю. Надеюсь на последнее.

Боб хочет удержать меня у столика.

– Подожди, а пиво?

– С утра? – спрашиваю я и недоумеваю. – Сейчас не больше девяти часов.

– Ты забыл? Время не имеет значения.

Я отмахиваюсь.

Пробираясь к выходу, встречаюсь взглядом с Сашей, которая не перестаёт трепать языком. Её парень поедает овсянку, не выпуская из пальцев сигарету. Я вижу только его коротко стриженую макушку с нимбом табачного дыма. Жуть какая-то.

На улице настоящее пекло. Оно окутывает мою голову словно тёплое полотенце. Отхожу чуть в сторону и сажусь под пальмой. Зря отказался от пива. Вижу, как по дорожке идет местный управляющий Сэм, следом его семья: жена и двое пацанов лет пятнадцати. Сэм приветливо машет рукой, сворачивает с дорожки, и шлёпает по траве, прямо в мою сторону. Держится в полоске тени, которую отбрасывает пальма, что у меня за спиной.

– Ну что, как самочувствие?

– Всё в порядке.

– Позавтракал?

Киваю. Слишком жарко, чтобы отвечать на формальности.

– Зайди, мне надо с тобой поговорить.

Снова киваю, и Сэм воссоединяется с семьёй. Его жена производит приятное впечатление. Толстушка лет пятидесяти с передозировкой доброты на розовом лице. Дети знают себе цену, это чувствуется – наш папа главный.

Вокруг меня аккуратные домикам и безупречные деревья. Каждое растение, именно там, где должно быть. Над зыбкими верхушками пальм – декупаж горной гряды приклеенный к лазури неба. От всего этого порядка тошнотное чувство, как после двухнедельного пребывания на средиземноморском курорте. Когда уже невыносимо хочется родной грязи, переполненных мусором бачков и поломанного асфальта. Меня не покидает чувство, что я надолго застрял в этом суррогатном раю. Гадкое ощущение собственного бессилия. Ведь я не здесь сейчас должен находиться. А где?

Наконец, в дверях столовой появляется Боб, слава богу – один. Видимо, Серафима все еще занята поглощением геркулесовых хлопьев. А может быть подвисла на чьих-то свободных ушах. Возит ложкой по тарелке и гадит стишками.

– Какие планы? – спрашивает Боб.

– Никаких… Сэм просил зайти, – вспоминаю я.

– Зайди, это нужно сделать.