Вячеслав Ракитянский – Ад невинных (страница 10)
Мой визави пожимает плечами.
– Телефон тут есть?
– Нет.
– Я знаю, что есть. У Сэма. У Сэма в доме есть коммутатор.
Боб откидывается на спинку стула. Смотрит в сторону. Я перехватываю его взгляд и вижу, как к столику плывёт поэтесса. Приподнимаюсь и отгораживаюсь рукой.
– ¡Ahora no!
– No voy a interferer, – отвечает Серафима.
– Идите в жопу!
Глаза Серафимы мгновенно становятся влажными. Поднос дрожит в её руках. Я уже жалею, что был грубым. Она разворачивается и уходит.
– Ты в своём уме? – спрашивает Боб.
– Как думаешь?
– Она здесь ни при чём, Саша. Держи себя в руках.
– Ты мне не ответил про коммутатор. Я могу позвонить?
– Нет!
Боб ударяет ладонью по столу. Подпрыгивает и испуганно звенит посуда. Все присутствующие поворачивают голову в нашу сторону.
Вскакиваю из-за стола и выхожу из зала. Без колебания поворачиваю в сторону бунгало Сэма. Возле дверей вижу одного из мясников, того самого – из бара. И страшно вроде, и терять мне нечего. Шаги, словно мысли в голове – одновременно и робкие, и решительные. Шаг правой – вперёд, левой – чуть в сторону. Иду как контуженный.
Охранник неспешно спускается по ступеням. Руки упёрты в бока, глазами сверлит воздух перед собой. Сворачивать мне уже некуда, иду прямо на него, пока расстояние не сокращается до допустимого минимума.
– Сэм дома? Мне позвонить нужно.
Мясник смотрит сквозь меня и молчит.
– Necesito un teléfono.
Мой голос похож на предсмертное бормотание. Становится неуютно и пакостно. Развернуться и уйти кажется самым лучшим вариантом, хотя и унизительным.
Охранник вытягивает руку и показывает на что-то за моей спиной. Я оборачиваюсь. Это Сэм. Идёт и улыбается мне, словно дорогому гостю, которого так долго ждали. Он кладёт мне на плечо руку и отводит в сторону от крыльца. Я вроде бы даже рад этому. Теперь уже не так позорно будет смотреться моё отступление.
– Проблемы?
– Мне позвонить нужно. А у вас есть коммутатор, я знаю.
– Боюсь, ничем не смогу тебе помочь, Саша.
Я даже не спрашиваю – почему. Киваю, при каждом слове опуская голову всё ниже и ниже. Как будто под гнётом лапши, которая виснет у меня на ушах.
– Во-первых, коммутатор местный. А во-вторых, связи нет. Это всё, что ты хотел узнать?
– Всё, – отвечаю.
– Тогда иди, готовься. Вечером посмотрим, на что ты способен.
Глава 7. Проституция, фотоискусство и посредственная живопись
Мы сидим в кафе на Мэдисон Авеню. Эмми всё время улыбается и это обезоруживает. Мне ничего не остаётся делать, как рассказать ей правду.
– Так вы мне соврали, вы не мистик!
– У меня мастерская в Куинсе.
– Я бы взглянула на ваши работы.
***
Донг пьёт пиво прямо из банки. Я предпочитаю стекло.
Донг, или Дон – хочет, чтобы его называли именно так – ассимилировавшийся китаец. Жертва добровольного этнокультурного сдвига самосознания. Его родители приехали в Нью-Йорк в начале восьмидесятых. Он хотел стать коммерческим фотографом, даже сотрудничал с
Познакомился я с ним пару лет назад. Он делал портфолио для одной известной шлюхи, и ему нужна была студия. Я предложил свою мастерскую. Мы подружились, и за последний год через нашу студию транзитом прошло больше сотни девиц. Далеко не все были проститутками, попадались вполне приличные девчонки, пожелавшие рефинансировать кредиты, которые им выдала матушка природа. Я стараюсь держаться в стороне от его амурных дел, поэтому не могу точно сказать, спит он со своими моделями или нет.
Дон бросает банку, и та летит прямо в корзину для мусора. Берёт из холодильника ещё одну и присаживается напротив.
– Ну, а ты?
– А что я? Оставил адрес.
– Нужно было везти её прямо сюда. Ты уже месяца три ничего не продавал. А вдруг?
Я отмахиваюсь, рассматриваю то, что стоит на подрамниках вдоль стен. Мне самому ничего не нравится – сплошь мазня. Наивная, переделанная, местами украденная. Слоя, наложенные один на другой, не в силах скрыть мою бездарность. Ни глубины, ни новизны. Пустые холсты вызывают больше уважения.
– Ну, значит будем жить за счёт проституции. Тебе не кажется, что это попахивает сутенёрством? – шутит Дон.
– Мне нечего показать, – отвечаю я.
Дон и сам понимает – показывать нечего. Сорбонну он не заканчивал, но вкус у него есть.
– Тебе нужно завязывать с поп-артом, приятель. Раушенберг и Энди уже сняли все пенки. Плоть нужна. Связи! Социальная драма!
– Точно, связь проститутки с неудачником-фотографом. Чем не социальная драма? Будешь моделью.
– Иди к чёрту! – смеется Дон.
***
Просыпаюсь от невыносимого назойливого дребезжания. Долго ворочаюсь, прежде чем решаюсь встать и подойти к аппарату. Мимоходом бросаю взгляд на часы – половина первого. Присвистнул – ничего себе!
В трубке живут звуки, напоминающие гудение высоковольтных проводов. И где-то там, в самом эпицентре электрических пассажей – голос. Еле слышные вскрики или всхлипывания, иначе не назовёшь. И совершенно незнакомый мне язык. Что-то русское, как мне кажется.
– Алло!
В ответ всё та же невнятная тарабарщина.
– Да говори же, чёрт бы тебя побрал!
– Нам нужно встретиться, – доносится из пустоты.
Ломаный английский. Настолько ломаный, что я с трудом разбираю слова.
– Ты кто, вообще? Налоговый инспектор?
– Не важно. Тебе угрожает опасность.
Английский становится с каждым словом всё лучше.
– Да что ты? По-твоему, это повод будить меня ни свет ни заря?
На том конце провода загадочно молчат, но я почему-то не вешаю трубку.
– Эй, на палубе… чего молчишь?
– Как тебе собачатина на вкус? – спрашивает незнакомец.