Вячеслав Ракитянский – Ад невинных (страница 12)

Не говоря ни слова, мужчина берёт первую упаковку, стоящую у стены, разворачивает и ставит картину на спинку дивана. На моё счастье это пейзаж. Он с минуту разглядывает полотно, затем и меня удостаивает вниманием. У него взгляд, как у боксёра тяжеловеса перед поединком. Не обещает ничего хорошего.

– Ты из службы доставки?

Меня так и подмывает сказатьда, и смыться из этого дома. И всё-таки я говорю – Нет, я художник.

– Там что? – указывает на вторую упаковку, прислоненную к стене.

– Портрет.

По лицу вижу, что портрет ему не интересен. Впрочем, как и пейзаж. Ему, скорее всего, наплевать и на сумму, которую Эмми отвалила за обе работы. Интересно, что его связывает с моей клиенткой. Кто она ему? Жена… Дочь… или любовница? И почему меня это трогает?

– Желтого много, – внезапно говорит он.

А я уж подумал, что пейзаж его не заинтересовал.

– Это осень… – оправдываюсь, но он меня перебивает.

– Желтый любят пидарасы и либералы. А я не люблю ни тех, ни других.

На языке крутитсяя тоже, но я молчу. Мне не нужен дешёвый авторитет, а ему насрать на моё мнение. Скорее всего. Я ограничиваюсь только кивком, и только ради того, чтобы меня не причислили к лагерю пидарасов. Или либералов.

– Тони, проводи его.

– Пошли, – слышу у себя за спиной и покорно поворачиваюсь к двери. Оно и к лучшему.

***

Следующий пункт моего вояжа – частная галерея в Бронксе. Забыл сказать, что сразу после ухода Эмми я узнал ещё одну приятную новость: утром купили мойРай невинных. Об этом мне сообщил по телефону владелец галереи, русский дилер Игорь Либерман. Мне ещё подумалось, что после встречи с Эмми мои дела пошли в гору. Игорь тараторил в трубку о своём новом проекте и о том, что нам нужно срочно встретиться. Сегодня же. Я не стал возражать. И теперь я пролетаю над Гудзоном по мосту Уиллис, а на Богарт-авеню меня уже ждет Игорь.

Мы сидим на летней площадкеLydig Coffee Shop, и Либерман красочно описывает, каким образом ему удалось впарить мой Рай. Врёт, конечно. Но мне всё равно. Этот студенистый толстяк любит поговорить. Я думаю, он просто упражняется в английском, пытается довести его до совершенства. Перебравшись в Нью-Йорк пять лет назад, Либерман старается вести себя как настоящий американец. Он панически боится рака, не курит и не питается бифштексами. В меню выбирает только те блюда, напротив которых стоит значок – Полезно для сердца. При этом бедняга страдает одышкой и лишним весом.

Игорь поправляет съехавшие набок очки. Я разглядываю его суетливые, поросшие рыжими волосами пальцы-сосиски. На лбу Либермана искрятся капельки пота. Меня не покидает ощущение недоговорённости, Игорь явно тянет кота за хвост. Наконец, решается.

– Слушай, у меня к тебе дело.

– Говори.

– Есть один чудак… ирландец или француз – там сложная родословная, но это не важно. В общем, у него прабабка из России. Жуть как любит всё русское и особенно живопись.

– Прабабка?

– Да какая прабабка! Он.

– И что?

– Вот и слушай, – Игорь оглядывается по сторонам, хотя кроме нас на площадке никого нет. Наклоняется ко мне и край столешницы прячется в складке его живота, – мне нужен талантливый, кропотливый парень со знанием темы.

– Для чего?

– Чтобы сделать ирландца счастливым.

– Ты рехнулся?!

Либерман смеётся. До него доходит смысл только что сказанного. Меня раздражает эта двусмысленность в его фразах. Чисторусские штучки.Я воспринимаю всё так, как слышу. Не желаю вникать в полутона, интонацию и игру слов. И в то же время, мне нравится общаться с Либерманом. Учусь у него, хотя и не знаю – пригодится ли мне эта наука.

– Ты неправильно понял, Пол.

– Надеюсь…

– Нужно сработать классику, понимаешь? Закатать полотно под Шишкина… ну, или там… Поленова. Ещё Кандинского любит. У меня есть на примете парочка независимых экспертов, которые подтвердят, – мол, картины настоящие.

– А если он захочет своего эксперта?

– Ха! В этом вся фишка. Я не продавец, я только сведу его с человеком, который продаёт картины и всё. У ирландца тут связей особых нет, недавно в штатах. Но со мной у него уже всё тип-топ. Я его штурман в море искусства. Он в первую очередь ко мне обратится. Ну, это не твои проблемы. От тебя требуется только одно – закосить под классика.

– Закосить?

– Подделать.

Я молчу, соображая, чем может закончится такая афера. Если Либермана возьмут за жопу, он меня сразу сдаст. С другой стороны, это тебе не три тонны заРай невинных. Тут речь идёт о миллионах. Понятно, что львиную долю подгребёт Игорь, но за хорошо сымитированного Поленова я могу получить сотню штук, как минимум. Тогда можно подумать о реставрации исламской Испании в каком-нибудь райском уголке. Пускай и не здесь, пускай в Джерси. Можно попробовать, чем чёрт не шутит.

– Ну, так что? – торопит меня Либерман.

– Мне надо подумать. Хотя бы несколько дней. Я не могу так вот – сразу…

– Тут и думать нечего. За Поленова я тебе откину полторы сотни, за Шишкина сто. Если возьмёшься за Кандинского – триста тысяч у тебя в кармане.

– Кандинского не смогу, – отвечаю, – Поленова, пожалуй, да. Шишкина, тем более.

– Так что, по рукам? Я на следующей неделе подберу список работ и…

– Подожди, какой список? Я думал, неизвестная работа нужна… он что, идиот?!

– Не совсем. У него игорный дом вBig Easy. Деньги есть, а по каталогам он шерстить не будет. Не из той породы. Нувориш, хочет соответствовать, понимаешь? Тем более, работы возьмём из частных коллекций.

– Ты сам-то понимаешь, что если вскроется – нам крышка? Этот твой ирландец и без экспертов расколет нас в два счёта!

– Слушай, я тоже не вчера родился.

Либерман нервничает, протирает очки и снова тулит их на свой мясистый нос. Выдыхает, успокаивается и спрашивает:

– Ты знаешь, сколько картин написал Каро?

– Нет, – отвечаю.

– Шесть сотен. За всю карьеру.

– Ну? И что?

– А то, что по Штатам их гуляет аж три тысячи! И это только в Америке. В Лондонской галерее десятки лет висел портрет Веллингтона, а в шестьдесят пятом оказалось, что никакой это, нахрен, не Гойя, а так… фальшивка. Я уж не говорю, сколько говна навезли в Метрополитен. Дай бог, процентов тридцать из всего этого хлама, действительно представляет ценность.

Игорь почти убедил меня, и я сказал, что мне нужно время, для того чтобы обдумать его предложение.

– Ты не подумай Пол, что после этой сделки я буду сидеть на жопе в Бронксе и с умным видом толкать левые картины. Это разовая акция, я уже давно хочу уйти на покой. Снимаем деньги и растворяемся. Ты вообще не при делах, чего переживать? Тебе даже не придётся встречаться с покупателем.

– Почему я?

– Потому что я с тобой уже три года работаю. И знаю тебя. Это, во-первых. А во-вторых, может, креатива в тебе ноль, но сымитировать Поленова для тебя – раз плюнуть. Думаю, и Кандинского тоже.

Мне почему-то хочется заехать ему прямо по центру тонкой металлической оправы очков. Так, чтобы они сложились вдвое. Интересно, пот с его рожи останется у меня на кулаке? Креатива нет, сука такая!

– Ну?!

– Я же сказал – подумаю.

– Думай быстрее.

В дорожных тянучках размышляю, не слишком ли широкие горизонты открылись для меня сегодня.Chevrolet Дона соглашается со мной, содрогается капотом и глохнет на светофорах. Под яркой оболочкой постукивает и захлёбывается его изношенное сердце.

***

Дон трепетно осматривает машину. Я виновато чешу в затылке.

– Правую дверь тиранул слегка, извини…

– Где? – китаец обегает Impala и возит ладошкой по сияющему оранжевому боку.

– Шучу.