Вячеслав Ракитянский – Ад невинных (страница 11)
– Что?
– Папаша в детстве накормил тебя собачатиной, не помнишь?
– Да пошёл ты!
Я бросаю трубку. Неприятный звонок. Звонок из детства, которое я не хочу вспоминать. Но откуда, черт возьми этот сукин сын знает то, что знать могу только лишь я?
Не успеваю добраться до постели, как снова разрывается телефон.
На этот раз звонит Эмми. Сообщает, что она в Бруклине и у неё будет пара часов свободного времени.
– Но…
– Никаких, но. Мы же договорились.
Я даже не могу сказать, был её тон решительным или просящим. Скорее всего, присутствовало и то и другое.
– Хорошо, к двум, – соглашаюсь я.
Где-то в Бруклине трубка падает на рычаг и мне в ухо летят короткие гудки. Нужно растолкать и выпроводить Дона, прибрать в мастерской и развернуть позор лицом к стене, оставить несколько картин. На всё про всё – полтора часа.
Про идиотский утренний звонок я забыл. Слишком много хлопот, чтобы помнить подобную чушь.
Разворачивая холсты, удивляюсь, насколько мало вещей, которые не стыдно показать. Оставляю пару портретов в стиле
Дон выносит в мусорных пакетах вчерашний праздник.
– Ни пуха.
– Угу.
– Нужно говорить – иди к чёрту.
Послушно киваю, Дон скрывается за дверью, но я всё-таки говорю – иди к черту. Произношу это еле слышно, почти про себя.
***
Передо мной совсем другая Эмми. Деловой костюм, дорогие туфли, намёк на макияж. Сама элегантность, а я даже руки не успел помыть.
– Уютненько.
Следом за ней я оглядываю помещение, как будто никогда прежде его не видел. Неприкрытые кирпичные стены, деревянный пол и паутина балок под потолком. Ещё недавно диковинный, а теперь такой модный
– Живёшь здесь?
– Меня устраивает.
Получается естественно, потому что это правда – меня устраивает. Эмми так и стоит на пороге, я как истукан – напротив. Спохватился, когда пауза уже зашкалила за красную отсечку.
– Проходи.
Эмми не спешит, при этом держится вполне уверенно, без суеты и стеснения. Садится на кушетку в центре студии. От предложения выпить не отказывается. Ставлю на столик початую бутылку
– Что показать? – спрашиваю.
– А что есть?
– Есть пара портретов у тебя за спиной. И ещё пейзаж.
Эмми поднимается и идёт к картинам. Я смотрю как она двигается и меня как будто тянет за ней. Всего несколько шагов и я становлюсь у неё за спиной. Близко, чересчур близко. И я делаю шаг назад. Неуверенно и так, чтобы она не слышала.
– Дэвид Боуи? – кивает на один из портретов.
– Да.
– Писал с натуры?
– Ха! Он даже не в курсе, что мы топчем одну планету.
Эмми понимающе кивает. Ещё несколько шагов и она смотрит на портрет рыбака в помятой соломенной шляпе. Затем на пейзаж.
– Больше ничего нет?
– Остальное, если захочешь, – отвечаю я.
Определённо, она имеет надо мной какую-то власть. Ведь я же не собирался показывать ей все свои работы. И на тебе – уже готов предстать во всём великолепии своей бесталанности. Эмми деликатно отказывается.
– Сколько ты хочешь за старика и пейзаж?
– За рыбака пять, за пейзаж три.
Она думает всего пару минут.
– Я возьму обе за семь. Наличными, идёт?
– Идёт.
Эмми направляется к двери, а я как хвост волочусь позади. Меня облагодетельствовали или как? Ведь я намеренно взвинтил цену, был уверен, что Эмми откажется.
Она оборачивается у выхода. Ещё раз оглядывает мастерскую и останавливает на мне свой пронизывающий взгляд.
– Завтра в восемь я привезу наличные. Можешь доставить картины? Я напишу адрес.
– Само собой.
Мы прощаемся, и я уже закрываю за ней дверь. Что-то заставляет меня медлить.
– В восемь вечера? – уточняю.
– В восемь вечера.
Я закрываю дверь и упираюсь лбом в её металлическую обшивку. Мне хочется рвануть ручку на себя, догнать Эмми и… и что? Ещё раз уточнить сумму и время? Или попробовать отговорить, сказать, что картины эти не стоят и половины этих денег.
Слышу, как стучат её каблуки по ступеням лестницы. Остается ощущение, что я зря во всё это ввязался. Понимаю, что покупка картин – лишь предлог.
Остаётся открытым вопрос – для чего?
Глава 8. Черви Большого яблока
Упакованные картины я складываю на заднее сидение
– Не поцарапай, – последнее, что я слышу в открытое окно.
По мосту Квинсборо попадаю в сетку Манхеттена, по Амстердам-авеню тянусь к Верхнему Вест-Сайду. На семьдесят восьмой направо в сторону Центрального Парка. Чем ближе к указанному адресу, тем глубже пропасть. Когда-то весь остров купили за двадцать четыре доллара, а сегодня самая скромная квартирка в этом районе обойдётся тысяч в семьсот.
Передо мной красный трёхэтажный мезонет, с ярко выраженным мавританским влиянием в экстерьере. Скорее всего, работа архитектора Рафаэля Гуаставино. Нажимаю на кнопку звонка и теперь думаю, что наверняка продешевил с картинами.
По дорожке идёт крепыш под два метра ростом. Сквозь ажурную решётку сканирует меня, задаёт пару вопросов. Услышав имя Эмми, он открывает калитку, и я замечаю торчащую у него из-за пояса рукоятку пистолета.
Как только мы вошли в дом, охранник взял обе упаковки из моих рук и прислонил картины к стене. Стою в центре просторного холла со сводчатым потолком. Крепыш за спиной – дышит в затылок. Одно резкое движение и он обрушится на меня своей тушей, вдавит в деревянный пол. Но я не собираюсь никого провоцировать. Я просто привёз картины. Но как это часто бывает, стою и думаю –
От нечего делать осматриваю интерьер. Синтетический мудахер безжалостно заваливающий внутреннее убранство в сторону эклектики. Я бы решил здешнее пространство несколько иначе: больше натурализма в стиле исламской Испании и живых мелочей. Как можно больше медной рыночной суеты и местечковости.
Крепыш за моей спиной молчит. В доме ни звука, только через приоткрытое окно с улицы сочится жизнь. От этих еле уловимых звуков в доме кажется ещё тише. Если прислушаться, то наверняка можно услышать, как в подвале скрипят лапками трудяги муравьи.
Наверху хлопнула дверь, я вздрогнул, мысленно сжимаясь в комок: не показалось ли моё движение слишком резким.
Вижу, как по лестнице спускается мужчина лет сорока пяти. У него ухоженный и надменный вид. Он даже не смотрит в мою сторону. Скорее всего, думает о том, какое впечатление производит. Я угадываю в нём хозяина таун-хауса.