Вячеслав Панкратов – Времена (страница 27)

Я тогда была девочкой и помню, как плакала мама, когда семье было приказано вступить в колхоз. Папа даже думал, что она сойдет с ума, и он, успокаивая ее, говорил: «Маша, не надо плакать. Все пойдут в колхоз — сейчас такое время». А в хозяйстве у нас были лошадь, корова, другая живность. И все-таки он ее убедил, что никуда от колхоза не деться, и увел в колхоз лошадь. Корову, правда, оставили. И сам стал работать в колхозе.

Однажды — говорили, что это был 1937 год — наши деревенские возвращались с сенокоса. Доехали на лошадях до сельмага, как вдруг подкатил к ним воронок.[35] Вышли милиционеры, остановили лошадей и сказали: «Нам Бубнову Машу, что у вас зовется Плетнихой». Та слезла с телеги — ее в воронок. «А кто Глухова Катя?» Отозвалась. «Садись в машину!» — приказали, и дверца захлопнулась. Женщины загомонили: «Куда вы их увозите?! Что они сделали?!» «Куда надо, туда и отвезем», — был ответ. Воронок развернулся и укатил. И ведь не посмотрели, что у Глуховой сын и дочь — было ли им тогда пятнадцать-то лет?! Так одни и остались. У Бубновой, правда, с двумя дочерьми муж остался — хоть какой присмотр.

А надо сказать, что обе они были из богатых. У родителей Плетнихи был двухэтажный каменный дом, стоял на болоте. При коллективизации его отняли. Что с отцом-матерью тети Маши сталось, не знаю. Она перебралась с детьми в маленький домик. А в том, каменном, в войну был детдом, куда свезли ребятишек из разных мест. После его отдали под детский сад. У родителей тети Кати Глуховой дом тоже крепкий был. Клуб потом в нем устроили. Был он из кирпича, двухэтажный. Теперь его сломали. Поселилась тетя Катя с семьей в небольшом доме. Да и это не спасло ее. Где-то уже после войны, году в сорок восьмом, обе они вернулись. Но где все эти годы находились, не говорили — вообще ничего не рассказывали.

Я уже тогда после семи классов в колхозе работала. Бывало, в сенокос усядемся на лугах, чтобы отдохнуть, а народу много было, кто-нибудь и спросит Бубнову-Плетниху: «Маш, ну как там было?» А она: «Мне велено молчать». Молчала и тетя Катя Глухова.

Во время войны сына тети Кати, Геннадия, призвали в армию. Ушел — и погиб. Так и не увидел он больше матери. Сестра его Нюра осталась одна. Была в хозяйстве коровка. Нюра научилась косить, запасала сено. Но ведь тяжело одной. Хорошо, что помогать ей стал наш каменский мужчина — дядя Вася. А чтобы протопить зимой дом, она стала пускать на посиделки молодежь. Но поставила условие: приходить со своими дровами. Так одна и продержалась до приезда матери.

У моего папы был двоюродный брат — Шелёнков Иван Иванович. Тоже жил крепко. У него был полон двор скотины, стояло каменное помещение — там били масло. И вот, в те же 30-е годы, его с семьей выслали из Каменки в Челябинскую область. В тюрьме он не сидел, был на поселении.

Мужчина он был с головой, работы никакой не боялся. Зарекомендовал он себя хорошо, и когда там у них создавали колхозы, то его назначили председателем. Да, хозяин Иван Иванович был настоящий, с крестьянской хваткой и смекалкой. Вот ведь как произошло: здесь раскулачили, а там колхоз доверили. Хотя, наверное, не все так просто было. Могли заставить стать председателем: не пойдешь — на Колыму покатишь. С переселенцем не стали бы церемониться. Много позже мой папа ездил туда и подивился: какой богатый колхоз!

Мои дедушки — Степанов Алексей Иванович (по линии мамы) и Дуняхин Иван Иванович (по линии отца) — тоже были крепкими крестьянами, держали скот, торговали мясом, колбасой. А к коллективизации относились по-разному. Иван Иванович спокойно-рассудительно: против силы не попрешь. А вот Алексей Иванович… Когда прошел слух, что придут забирать зерно, он заявил: «Ничего не отдам. Сами как жить станем?! По миру, что ли, идти?!» Ночью, как мне рассказывала мама, всей семьей выкопали яму, ссыпали туда зерно, а потом взяли да подтащили на это место баню — мужики-то сильные были. Так и спасли хлеб. А лошадь и скотину все-таки забрали.

И вот еще какая история была. Брат моей мамы в Гражданскую войну получил орден Боевого Красного Знамени. Правда, после Гражданской он прожил недолго. Осталась его жена, тетя Паша, одна; и жила она с сестрой моей мамы, которую я называла няня Таня. И надо же, забрали у них коровенку, оставили героя Гражданской войны без прокормления.

Няня Таня пошла в Арзамас, в райсовет, поведала, что случилось. Там выслушали и написали: вернуть корову. Отправилась она сразу на абрамовские луга, где пасли стадо, показала пастуху бумагу. «Верните, — говорит, — мне буренку». «Что ж, коли есть документ, забирай», — отвечает он.

«Стоим, калякаем с пастухом, — рассказывала мне няня Таня, — а корова услышала мой голос, подбежала, положила голову на плечо. Я стою, плачу. Смотрю, и у нее из глаз крупные слезы катятся. Я надела на нее веревку, а она, видимо, поняла, что домой ведут, и тянет меня. Я за ней не успеваю. Тогда намотала веревку на рога и отпустила. Она — домой сломя голову».

А тетя Паша слышит, кто-то сильно в ворота стучится. «Господи, надо посмотреть, кто там», — открыла: корова стоит.

Вот ведь какое время пришлось людям пережить. И страшнее всего, что произвол исходил от властей.

Расстреляны по разнарядке

Май 1938 года. Восьмая районная партийная конференция. На трибуне — начальник райотдела НКВД И. И. Крайнов:

«Мы раскрыли в районе крупную церковно-контрреволюционную организацию. Надо сказать, что многие коммунисты не замечали контрреволюционной деятельности попов. Считали, что попа в деревне уже никто не слушает и что он в настоящее время никакой опасности не представляет. Факты показывают, что эти товарищи глубоко ошибались. Церковники-контрреволюционеры создали значительную контрреволюционную организацию, главной, основной задачей которой являлось — сколотить контрреволюционные силы из попов, бывших кулаков, монашек и воспитать так, чтобы в нужный момент повести их против советской власти. Они вредили, подрывая колхозное хозяйство. Контрреволюционная организация церковников в своей подрывной деятельности использовала политическую беспечность ряда наших товарищей. Нечего скрывать, что у нас есть еще люди, которые равнодушно смотрят на деятельность церковников, вместо того, чтобы вести с ними борьбу. Вот, например, товарищ Ерышов, кандидат партии. Председатель Медынцевского сельсовета. Он не порвал еще связи с церковными элементами. Поп приходил к нему в кабинет. Сам Ерышов посещал квартиру дьякона. Для чего? Что может быть общего у коммуниста-председателя сельсовета с церковными элементами? Другой факт. При аресте попа в Каменке, оказавшегося злейшим врагом народа, была найдена записка комсомольца-секретаря сельсовета, в которой было написано: „Товарищ Садовский — это поп-то товарищ?! — окрестить ребенка разрешаю, так как он зарегистрирован“. В Саблукове комсомольцы после похорон вместе с попом устраивали танцы».

Крайнов на минуту оторвался от бумажки, обвел зал пристальным взглядом и продолжал: «Для воспитания кадров в антисоветском духе попы-контрреволюционеры собирали отрицательные материалы о некоторых колхозах и общественных организациях, особенно в кооперации, опубликованные в газетах, и разносили контрреволюционные слухи среди населения».[36]

Изобличение «диверсантов и террористов в рясах» началось еще в 1937 году. Начальник управления НКВД по Горьковской области майор госбезопасности И. Я. Лаврушин,[37] избранный по Арзамасскому округу в Верховный Совет СССР, в статье, приуроченной к 20-летию ВЧК-ОГПУ-НКВД, сообщал: «Во главе преступной деятельности церковников нашей области стоял митрополит Феофан. Давая отцам духовным предписания о диверсиях, митрополит и сам непосредственно организовывал их. Он поджег десять крупных колхозных построек, 85 дворов сельского и колхозного актива, он организовал поджоги промышленных предприятий».[38]

Какой же надо обладать буйной фантазией, чтобы представить митрополита, мечущегося по области и ночами поджигающего дома, скотные дворы, заводы. И уж если подобное вменялось в вину митрополиту Феофану, то что говорить о других священнослужителях?!

Сотрудники районного отдела НКВД Крайнов, Гусев, Прытков, Калачев в 1937 году сообщали: «В Арзамасском районе вскрыты две крупные церковно-фашистские и диверсионно-террористические организации, руководимые попами Черноуцаном и Силунским. В одну из этих организаций Черноуцаном было вовлечено до 80 человек. Попом Персидским организован и совершен поджог колхозного конного двора. Сгорело 7 жеребят и лошадь. Поп Лебедев хранил яд для отравления колхозного скота, а поп Зефиров и кулак Кусков в целях выведения из строя колхозной сложной молотилки закладывали в снопы металлические зубья».[39]

Для большинства священнослужителей аресты в 1937 году уже не были первыми. Так, Александр Минич Черноуцан попал под наблюдение ЧК еще в 1918 году за участие в собрании 200 мирян и представителей духовенства, на котором было принято обращение к православным людям.[40]

В обращении говорилось о тяжелом материальном положении, в котором оказалось духовенство, лишенное казенного жалованья, а заштатное и сиротствующее — пенсий; о необходимости «возвратить причтам отнятую у них землю и восстановить в полной мере все нарушенные в революционное время способы их материального обеспечения». Говорилось о том, что у сельского духовенства отняты земельные наделы, а это было их главное средство существования.