Вячеслав Панкратов – Времена (страница 19)

Здесь, в Арзамасе, он и сдружился со Славой Стрижовым.

А тут произошло еще одно важное событие в его жизни. Летом, когда приехал на каникулы домой, на Первомайский завод, увидел впервые аэроплан. Это был агитсамолет из Нижнего Новгорода. Как были впечатляющи летчики в крагах! А самолет — пропеллер гудел и резал воздух с такой силой, что казалось, будто ветер рвет траву. Не отрываясь, смотрел он, как катали на аэроплане старых рабочих.

Осенью, вернувшись в Арзамас, в школу, рассказал об этом Славе. Оба тут же решили: будем летчиками!

В последний год учения уездный комитет комсомола направил Шелыганова и Стрижова на приемную комиссию в воздушный флот. Поехали они с риском — в путевке было указано, что непринятые возвращаются за свой счет. Уверенный в своем здоровье, Матвей никак не мог предположить, что «погорит» на мелочи — у него были слабые глазные веки. Отбор же был очень строгий. Не прошел медкомиссию и Стрижов. Так что пришлось друзьям возвращаться. А денег — ни копейки. Пытались ехать «зайцами» — их высаживали с поездов. На толкучке продали Славкин пиджак с блестящими пуговицами. И все-таки последние пятьдесят километров топали по шпалам. А в школе их стали звать летчиками. Конечно же, в шутку.

Славе Стрижову так и не удалось стать летчиком. Да и мечта Матвея сбылась не сразу. Прежде окончил артиллерийскую школу ВЦИК при Кремле, только потом поступил на курсы воздушного флота. И вот последние два года служит он в Дальневосточной военной авиации.

Стихия еще не раз испытывала их на прочность. И все-таки два самолета Р-5 из пяти долетели до Ванкарема. Короткая передышка — и первый рейс в лагерь Шмидта. Надо было спешить. День уже клонился к вечеру, когда вылетали назад. В самолет Каманина рядом со штурманом Шелыгановым посадили зоолога В. Стахова и радиста В. Иванюка. Молоков в заднюю кабину посадил троих — кочегара С. Киселева, помощника повара Н. Козлова и матроса Н. Ломоносова. Потом двухместные самолеты Каманина и Молокова «переоборудовали» в шестиместные.

О мастерстве штурмана Шелыганова говорит красноречиво такой случай. Это произошло в один из полетов в лагерь Шмидта. Матвей, как всегда, рассчитал расстояние, силу ветра и высчитал время полета. За десять минут предупредил Каманина о подлете к лагерю. Затем предупредил вторично — за три минуты. Но минуты прошли, а лагеря нет.

— Время вышло, лагеря не вижу, — предупредил он летчика. При этом чувствовал себя неловко, смущенно — так опростоволосился. Но глянув в зеркало, увидел, что Каманин улыбается:

— Можно бомбить по расчетному времени!

Летчик разворачивает самолет к посадке, и Матвей видит сигнальный дым и черные точки лагеря, которые были закрыты от него фюзеляжем. Лагерь был под ними.

В последний раз в лагерь они вылетели 13 апреля. Летчики — народ суеверный. Знаю об этом, так как служил в политотделе авиационного полка. Но обстановка диктовала свои условия, и тут уже было не до суеверий. Вот как описывает этот полет Николай Петрович Каманин:

«Небо было сумрачным, закрытым облаками. Видимость плохая. Немудрено, что Водопьянов не смог найти лагерь и вернулся. Но в этом полете у меня на душе было спокойно. Знал: Шелыганов со мной — значит, лагерь найдем.

Как и в первом рейсе, услышал по телефону спокойный, уверенный голос штурмана:

— Через тридцать минут будет лагерь Шмидта!

И действительно, ровно через 30 минут мы увидели лагерь. Но уже никто не махал нам руками. На льдине валялись полуразбитые ящики, доски, скарб, какой остается в доме, покинутом хозяевами.

Спокойно забрали в самолет людей, имущество. Я взял боцмана Загорского, восемь собак. Взлетел и, как полагается в таких торжественных случаях, сделал над аэродромом три прощальных круга».

Так завершилась операция по спасению челюскинцев.

Уже на обратном пути на мысе Уэлен радист передаст Шелыганову телеграмму от отца. Там было всего несколько слов: «Поздравляю и горжусь сыном».

Правда Петра Еремеева

«Стремлюсь объять необъятное… Я по природе океанист, а не ручейкист», — сказал как-то Е. Евтушенко. Не уверен, что прав критик, определив: «Поэзия Евтушенко — зарифмованная кардиограмма сердцебиения страны». Уж если кто и дал «кардиограмму сердцебиения страны», так это писатели Ф. Абрамов, В. Белов, Б. Можаев, В. Распутин, П. Проскурин, М. Алексеев и другие мастера так называемой «деревенской прозы». Те, чья родовая пуповина накрепко связала их с предками и потомками, кому Россия — родина-мать, а не мачеха и не место вынужденного проживания.

Вот и Пётр Еремеев из этого числа писателей. Его герои — это братья и сёстры всё тех же Ивана Африкантовича и Михаила Пряслина, Фёдора Кузькина и Захара Дерюгина. Такие Матёру не бросают, а если и вынуждены уехать — так она в душе навсегда останется и будет болью, не отпуская, отдаваться в сердце.

Вопреки дьявольским соблазнам, как массовая и элитарная культура, П. Еремеев сохранил в себе инстинктивно, на генетическом уровне, тягу к родникам и истокам духовно-нравственной чистоты русского человека. Он по своей природе — не «океанист», его герои — приземлённые люди, живут буднично, радуются и страдают, смеются и плачут — и нет им, по большому счёту, дела до забот вселенских масштабов. Да и сюжеты еремеевских повестей и рассказов взяты из гущи народной жизни.[29]

Безыскусная прозаическая правда — оселок всего творчества Петра Еремеева. Это литературная критика поделила правду на «большую» (правду явления) и «малую» (правду факта). А для него она одна. И за эту правду страдают его герои. Далеко не случайно, предваряя книгу «Чулымские повести», П. Еремеев выносит эпиграф: «Всякая правда помнится. Крестьянская память на всё долга».

Разрабатывая свою «золотоносную жилу» и свою — еремеевскую — интонацию, Пётр Васильевич предлагает нам, как он сам говорит, «не только событийность пережитого, не только материал крестьянской мысли давних лет», но и героизм терпения православного человека, присущие ему духовную и нравственную высоту, его извечное неприятие всякого зла и насилия.

Писатель ценит в людях из глубины идущие доброту, ласковость, мягкость характера, сердечную отзывчивость, нравственное начало, удерживающие его от дурного поступка. Этими качествами наделены почти все его герои, причём они, эти качества, не декларируются абстрактно, а обрастают плотью, проступают в конкретных делах и поступках.

Таков Иван Касьянович из рассказа «Кулацка морда». Казалось бы, на кой чёрт он полез в болотину за телком. Ведь не малец-несмышлёныш, чтобы не знать обманчивости плавучей травки. А скотинка казённая, в цене ещё малой, директор совхоза списал бы её гибель. Никто бы и не подумал даже притянуть старика к суду за недогляд — времена не те, когда за колосок с колхозного поля отправляли по этапу.

Так нет, услыхал, как «такое родное, всегда близкое, всегда рядом живущее существо в надежде громко кричало о помощи, взывало к главному — к человеку», — и ринулся. Думал бычка из болотины выволочь, да сам угодил в беду: вдвоем и ушли в трясину…

Безрассудный, выходит, поступок? А это как посмотреть.

Из рода в род деды и прадеды Касьяныча крестьянствовали. Отец был крепким хозяином, любил землю и, когда начался разор деревни, не стерпел — выплеснул всё в глаза горлопанам-сельсоветчикам, ну и сослали вместе с ребятишками подале от родных мест — куда Макар телят не гонял.

С младых ногтей уяснил Иван Касьянович, что скотинка «большой смысл жизни даёт. Она кормит, одевает и обувает, и нет в ней зла людского». Вот и взял заповедный крестьянский смысл жизни верх над рассудком.

В повести «Травы размётные» писатель размышляет «об извечном наличии двух начал, которым дано имя Добра и Зла»: «Две главные силы в мире, а всё остальное — поле их действа… Высоко взметнулись эти силы, не могут они ужиться — они слишком разные, и потому вековечно борются. И борьба эта, проходя через умы и сердца людей, становится судьбой всех и каждого».

Вот она — главная тема творчества Петра Еремеева, ею он мерит все дела и поступки своих героев.

Старая Лешачиха, которую в Сосновке считали ведуньей, в досаде бросает жестокий упрёк односельчанам: «Нищие вы духом и верой. То в ноги падают, то в спину плюют». И Кузьма Андреевич, старовер, туда же: «Падает у людей вера в Бога… Трудно вершить духовный подвиг, жить по заповедям Божьим».

Об одном и том же говорят — о вере, да только проявляется это у них по-разному. Лешачиха подмечает: человек может отогреться лишь подле другого; это по заповеди: возлюби ближнего, как самого себя. Ослеплённый же злобой — дочь полюбила сына Лешачихи, — Кузьма Андреевич избивает сперва её, а потом поджигает дом ненавистной ему старухи. Но Господь охранил ту от огня, дав возможность умереть спокойно, на руках ближних. А вот в своём бессилии — перед любовью дочери, перед Лешачихой, перед наступающей новой жизнью — Кузьма сжигает себя, запершись в доме, как делали староверы в никоновские времена.

В Нагорной проповеди прозвучало: «Любите врагов ваших, благотворите ненавидящих вас». Печальная практика меж тем свидетельствует, что в подавляющем большинстве случаев враг за любовь не платит любовью, а другая щека не гасит его злобу и ненависть.

Но наряду с этим Христос сказал: «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними». Это и есть то, что получило наименование «золотое правило нравственности». Провозглашалось оно ещё в Ветхом Завете.