Вячеслав Панкратов – Времена (страница 18)

В особой папке жандармского управления есть полный список участников политической акции. Среди них значится и курсистка Елизавета Владимирская, дочь арзамасского протоиерея Федора Владимирского. Та самая, о которой Горький писал, что она усиленно готовится попасть в тюрьму «за политику».

Потом последовали аресты. Правда, никого из семейств Рюриковых и Владимирских не тронули: все же родственники покойного.

…Как видим, было отчего спешить отцу Федору в дождь на Сальникову улицу.

Под крылом — Арктика

В середине февраля 1934 года весь земной шар облетела телеграмма: «„Челюскин“ затонул. Экипаж парохода высадился на лед». И далее шли подробности катастрофы, в результате которой погиб завхоз Могилевич, а 104 человека высадились на льдину, среди них десять женщин и двое детей. Положение пострадавших было трагично. На следующий день после гибели корабля была создана правительственная комиссия под руководством заместителя Председателя Совнаркома СССР В. В. Куйбышева, на которую возложили все работы по спасению челюскинцев.

По всей стране посыпались заявления добровольцев, желающих принять участие в спасении полярников, многочисленные проекты спасательных работ и экспедиций.

Попытки пробиться к лагерю О. Ю. Шмидта на собачьих упряжках закончились неудачей. Надежды на ледоколы тоже было мало: подсчитали, что когда они достигнут лагеря, льдины могут растаять. Наиболее вероятный путь спасения — воздушный. На это же указывал Шмидт, радирую в Москву: «Самолеты всего реальней…»

Сегодня хорошо известны имена первых Героев Советского Союза Сигизмунда Леваневского, Анатолия Ляпидевского, Ивана Доронина, Маврикия Слепнева, Михаила Водопьянова, Николая Каманина, Василя Молокова — летчиков, принявших участие в спасении челюскинцев. И при этом редко вспоминаем тех, кто был с ними рядом, от кого зависела безопасность полетов — штурманов и бортмехаников.

Уверен, мало кто из арзамасцев знает, что в отряд Каманина входил нижегородец Матвей Шелыганов, юность которого прошла в нашем городе. Даже в газете «Арзамасская правда» за 1934 год этот факт обойден вниманием.

Однако в том, что два самолета из пяти отряда Каманина сумели сквозь яростные атаки Арктики пробиться в Ванкарем, большая заслуга штурмана Матвея Шелыганова. Позднее в книге «Летчики и космонавты», вышедшей в 1972 году, генерал-полковник авиации Николай Петрович Каманин дал высокую оценку своему штурману. Вот что он писал:

«В задней кабине моего самолета сидел штурман Шелыганов. Десятки и сотни раз он доказал свое штурманское искусство. Штурман умел видеть через густую пелену облаков. Самые темные ночи не притупляли его зрения. В любых условиях, в любое время Шелыганов знал, над какой точкой земной поверхности находится самолет. Я был уверен, что и на этот раз (имеется в виду первый полет в лагерь О. Ю. Шмидта — В.П.) он выведет самолет точно к дрейфующей льдине, затерянной среди бескрайних ледяных торосов, морских просторов, где нет никаких наземных ориентиров».

В эскадрилье завидовали Каманину и Шелыганову, командированным на выручку челюскинцам. Прощаясь, командир и комиссар сказали: «Ведите себя так, чтобы все видели, что вы люди военные». В отряд спасателей были включены и военные летчики, и гражданские.

Секретарь партячейки Шелыганов не скрывает: нравится ему этот двадцатидвухлетний летчик Каманин, которому доверено возглавить отряд. Вон ведь как без колебания принял решение об отстранении от полета гражданского летчика Фариха, когда тот не согласился лететь в строю. Отстранил — и никаких дискуссий.

Каманин напоминает ему одного из командиров, участника Гражданской войны, который приходил к ним в школу: аккуратный, подтянутый. Он был подрывником. Когда весной Теша взбунтовалась, ему поручили опасную задачу: взорвать серединные сваи, чтобы река не снесла мост целиком. Ребятишки залезли на ближайшие крыши и наблюдали за командиром. Вот он с гранатами опускается к мостовым сваям, раздается щелчок ударника. Командир быстро карабкается вверх и отбегает в сторону, затем сразу — оглушительный взрыв. Потом на занятиях он говорил, что трезвый расчет — вот что должно лежать в основе всех действий. И, конечно же, точность и аккуратность. Эти слова он, Матвей, запомнил на всю жизнь.

К обязанностям штурмана отряда Шелыганов начал готовиться еще на пароходе «Смоленск», на котором они вместе с самолетами двинулись из Владивостока на Север. Даже во время сильного шторма, когда многие члены отряда мучились от морской болезни, он просматривал и готовил карты, намечал курс. Десятки карт, но среди них не было ни одной, вполне годной для самолетовождения. К тому же многие из них противоречили друг другу. Самые подробные имели только очертания береговых линий и приблизительную наметку прилегающих к берегу хребтов, нанесенных, по-видимому, с моря. Но даже береговые линии во многих местах были начерчены пунктиром. Населенные пункты вообще не обозначены. Да к тому же их в этих северных краях мало, и отстояли они друг от друга на сотни километров.

Помощник капитана парохода Стауде говорил Шелыганову:

— Ничего удивительного. На всем Чукотском полуострове едва ли более 25 тысяч человек. Многие названия означают только то, что здесь стоит фактория или одна-две чукотские яранги.

Много интересного почерпнул для себя штурман из бесед с Молоковым. Василий Сергеевич — опытный полярный летчик. Север он знает лучше их. Летал по протокам Енисея — Курейке и Нижней Тунгуске, когда началось освоение тунгусского угля, искал оленей в тундре, возил на Игарку инструмент для лесозаводов, а обратно — пушнину, в Карском море вел разведку льдов.

Позднее, когда в Анадыре Арктика взяла отряд в свой плен на неделю — снег стоял сплошной стеной, погребая под собой самолеты, — люди нервничали (Каманин уж на что всегда такой уравновешенный, спокойный, а и тот не находил себе места), Молоков терпеливо советовал:

— На Севере надо уметь выжидать погоду. По себе знаю, как трудно удержаться, если задание срочное. Но выдержка необходима. Лететь в пургу непростительно. Зато, если выдался хороший день — летай до обалдения.

Пренебрегать мнением Василия Сергеевича нельзя. К тому же они уже потеряли двоих — Бастанжиева и Демирова. Ну, Бастанжиев задержался в Майна-Пыльгене — ремонтировал пусковое приспособление. А вот Демиров…

Они шли над Пальпальским хребтом, над скользкими остроконечными горами, взметнувшимися к небу, как обрушился ветер, да с такой мощной силой, что, казалось, вот-вот машину ударит о землю. Строем идти рискованно. Разомкнулись и пошли друг от друга метрах в пятидесяти. А тут еще зловеще стали надвигаться облака. Покачав самолет с крыла на крыло, Каманин дал сигнал: «Сомкнись!» и нырнул в облака. Не видно ни зги — даже крыльев собственного самолета.

Минут через двадцать ночь кончилась, и столь же внезапно наступил светлый день. Следом вырвались еще два самолета. «Молоков и Пивенштейн», — определил Шелыганов. Ему видно, как Каманин вертит кабинное зеркало — хочет увидеть машину Демирова. Матвей высунул голову из кабины, смотрит назад. Напрасно…

— Может, не выдержал, вернулся, — словно прочитав мысли штурмана, сказал летчик. — Он ведь мало тренировался для полетов в облаках. А может, разбился?..

Верить в худшее не хотелось, хотя они действительно попали в такую круговерть, что, казалось, живыми не выберутся. И все из-за взбесившегося могучего и неугомонного ветра, ударившего в лоб с большой силой, как только самолеты пошли на Ванкарем. Ничего не оставалось, как повернуть назад, на Анадырь. После они узнали, что Демиров просто потерял в облачности самолеты и вынужден был сесть около корякского селения на речке Опуха и пробыл там шесть дней, до 28 марта. Затем он вылетел в Майна-Пыльген, где и встретился с Бастанжиевым, который тоже являлся пленником непогоды. А потом голодные и полузамерзшие трое суток шли по тундре, не встретив на своем пути ни одной живой души до самого Анадыря.

Однажды, когда отряд под завывание пурги коротал долгий вечер, Молоков сказал:

— А все-таки в интересное время мы живем. Я завидую Каманину. Что я в детстве видел? Когда отец умер, осталось нас четверо голодных ртов. Так с девяти лет и начал работать — и по людям, и по мастерским. Кем только не был: коробки клеил, молотобойцем был, слесарем. Первый год моей работы совпал с 1905 годом. До Октября я даже не писал и не читал. А как я обалдел, когда увидел низко летящий аэроплан Сергея Уточкина. Аэроплан скрылся, а я стоял ошеломленный и прислушивался к затухающему гулу. Впечатление осталось какое-то смутное… Казалось мне, будто человек сидит на тонких жердочках. Мне, чтобы добиться своего — летать, сколько пришлось претерпеть. Вот почему я завидую Каманину.

«Говорят, Молоков молчаливый. Нет, пожалуй, это не так, — подумал Матвей Шелыганов. — Он рассудительный. А что касается мечты, то она осуществилась и у меня не так просто и быстро».

Когда Матвей окончил начальное училище, обрадованный отец, работавший на небольшом Первомайском заводике плотником, подарил ему стамеску. А сыну хотелось продолжить учебу. Но ближайшая школа второй ступени была только в Арзамасе. И ушел он из дома, ушел с другом Сашей Шмелевым. Тому напекли на дорогу белых пирожков. Вещи его лежали на подводе. А Шелыганов шагал рядом — как был в сапогах и одной рубахе. Уставая, снимал сапоги, нес подмышкой. Только на вторые сутки прибыли в Арзамас. Шел по тихим улочкам города и горевал о единственной рубахе, запачканной сапогами, и бранил себя за неаккуратность.