Вячеслав Панкратов – Времена (страница 17)
Меня всегда интересовало, где, когда и от кого наслышан был Горький об отце Федоре и его детях. К тому же так подробно. Сам Алексей Максимович об этом умалчивает. Но то, что он знал о Владимирских еще до своего приезда в Арзамас, несомненно. И второе. Что за нужда гнала отца Федора в проливной дождь к Горькому — даже не зашел к себе домой, который находился неподалеку, чтобы переодеться? Очень хотелось познакомиться с молодым писателем? Ведь имя его в ту пору уже гремело — он вошёл в русскую литературу размашисто, твёрдо, его произведения вызывали горячий спор; его сравнивали с освежающей струёй воздуха над поверхностью застоявшихся вод: «всю Россию охватило лихорадочное возбуждение, словно Тибет, когда там находят нового Далай-ламу», — писал критик.
По популярности Максим Горький соперничал с Антоном Павловичем Чеховым. Не случайно же тогда появился шарж: Горький и Чехов перетягивают опутанного верёвкою читателя.
Несомненно, отец Федор, у которого в домашней библиотеке рядом с церковной литературой стояли и художественные книги, был знаком с произведениями Горького.
И всё же, думал я, не мог отец Федор просто так, даже ради знакомства со знаменитостью, завалиться вечером в грязной и мокрой одежде к Горькому — ведь по своему сану он, протоиерей, согласно табелю о рангах приравнивался к чину полковника. Значит, была у Владимирского особая причина.
Ответы на мучившие меня вопросы я нашёл благодаря Татьяне Павловне Виноградовой, большого знатока нижегородской старины, автора книги «Нижегородская интеллигенция: вокруг Н. А. Добролюбова», известной многим по телепередаче «Нижегородская открытка».
Горький в Арзамас приехал в мае, а незадолго до этого в Нижнем Новгороде произошло событие, которое не могло оставить отца Фёдора равнодушным.
22 апреля там хоронили Бориса Рюрикова. Имя его широко было известно в революционно-демократических кругах Нижнего, а потому похороны вылились в яркую политическую демонстрацию.
Борис приходился двоюродным племянником Николаю Александровичу Добролюбову — критику-демократу, властителю дум русской интеллигенции и прежде всего молодёжи.
Одновременно Борис приходился двоюродным племянником и Фёдору Ивановичу Владимирскому. Дело в том, что двоюродная сестра отца Федора, Мария Николаевна, была замужем за дьяконом Иваном Александровичем Рюриковым, выходцем из Тольского Майдана, что близ Лукоянова. Эта женитьба родственными узами связала семейства Добролюбовых, Рюриковых и Владимирских.
Так что без всякого сомнения можно утверждать, что о Владимирских Горький мог быть наслышан или от самого Бориса Рюрикова, с которым находился в дружеских отношениях, или от его товарищей.
В тот день, когда проходили похороны Бориса Рюрикова, Горького в Нижнем не было: он вернулся из Крыма лишь 26 апреля. Однако о происшедшем Алексей Максимович мог в подробностях узнать от общих знакомых. И доказательством тому — сцена похорон революционера-интеллигента Егора Ивановича в романе «Мать», которая в точности напоминала события 22 апреля.
Вот и торопился отец Федор на Сальникову улицу, чтобы узнать подробности того апрельского дня. Не мог же он оставаться безучастным к судьбе родственников. Тем более, что в жизни Владимирских и Рюриковых было много общего.
Иван Александрович Рюриков с начала 80-х годов служил дьяконом Сретенской церкви (её ещё называли Тихоновской — по улице, где она находилась), что в самом центре Нижнего Новгорода — напротив кремля. Незадолго до смерти, в 1913 году, был рукоположен в священники.
Отец Фёдор, бывая в Нижнем по разным делам, всегда стремился попасть на богослужение в Сретенскую церковь. Дьякон Иван Рюриков был крепок, статен, с большой окладистой бородой; он обладал красивым басом, что и привлекало в церковь купцов, приезжавших на ярмарку. Говорят, послушать сретенского дьякона заходил сам Фёдор Иванович Шаляпин.
Как и Михаил Владимирский, старший сын отца Федора, первенец Рюриковых Борис, закончив обучение в Нижегородской духовной семинарии, пошел не по духовной стезе. Михаил уехал учиться на врача, а Борис поступил в ветеринарный институт в Казани. И в дальнейшем Борис последовал примеру Михаила, включившись в активную революционную деятельность. И как результат — в 1901 году исключение со второго курса института, арест, семь месяцев в казанском остроге, где и «подсадил» сердце. По возвращении в Нижний Новгород Борис познакомился С Максимом Горьким, сблизился с революционно настроенной молодежью, что окружала писателя, и часто стала бывать на Звездинке, где проживали Рюриковы.
Стоит сказать, что молодые социал-демократы, желая оградить дьякона от возможных неприятностей, собирались в отсутствие Ивана Александровича, о чем доносил филер в жандармское управление.
Из Германии пришло письмо от Михаила. Тот сообщил, что по завершении учебы на врача он намерен вернуться в Россию. Федор Иванович, понимая, что в Москву сына не пустят (в 1899 году того за политическую деятельность выслали из первопрестольной), приехав в очередной раз по водопроводным делам в Нижний Новгород, решил заодно узнать, нельзя ли будет исхлопотать Михаилу место в губернском центре или в каком ином городе губернии.
Остановился отец Федор у младшего брата — Павла, служившего дьяконом Верхне-Посадской Троицкой церкви, что стояла на Большой Печерке. От него-то и услышал о горе, постигшем семью Рюриковых.
В середине февраля 1902 года Борис был арестован, заключен в одиночную камеру Нижегородской тюрьмы. Там его здоровье резко ухудшилось. Иван Александрович постоянно ходил то к тюремному, то к жандармскому начальству, хлопоча, чтобы смягчить жесткий режим.
Отец Федор поспешил к Рюриковым — морально поддержать родню. Помнил, какие душевные муки довелось самому пережить, пока в Бутырках сидел Михаил.
В середине апреля Бориса Рюрикова из тюрьмы все же выпустили. И не потому, что мольбы Ивана Александровича дошли до ушей начальства — здоровье молодого арестанта так ухудшилось, что побоялись, как бы не умер в остроге. Он скончался 19 апреля, через четыре дня после освобождения.
День похорон Бориса Рюрикова пришелся на воскресенье. Однако прокурор и полицмейстер, несмотря на просьбы отца и других родственников, заявили: «Полиция в этот день будет слишком занята перенесением Оранской иконы Божией Матери из монастыря в собор. Подождите до понедельника…»
В архиве Нижегородского губернского жандармского управления сохранилась особая папка, где собрано немало документов, относящихся к похоронам Бориса Рюрикова. И среди них «Летучий листок» № 4 — прокламация, изготовленная на гектографе нижегородскими социал-демократами, в которой подробно отражено, как проходили похороны. Без всякого сомнения, Горький читал «Листок» — на это опять-таки указывает сцена похорон в романе «Мать».
В папке жандармского управления сохранился еще один любопытный документ — секретный протокол, составленный нижегородским полицмейстером подполковником бароном Таубе.
Некоторые с недоверием относятся сегодня к материалам, носящим «печать» революционности, считая их пропагандистскими. Поэтому я решил процитировать выдержки из протокола полицмейстера, а не «Летучего листка»:
«22 апреля 1902 года проходили похороны скоропостижно умершего бывшего студента Бориса Рюрикова. Предварительно было решено отпевать тело умершего в Тихоновской церкви, но по моему настоятельному требованию это решение было отменено…[28] Для отпевания и предания земле тело было вынесено в восемь часов утра из дома Гогина по Звездинской улице в кладбищенскую Петропавловскую церковь. К выносу тела в квартире покойного собралось 60 человек молодежи обоего пола, значащихся в прилагаемом списке.
…Когда священник Тихоновской церкви Н. Троицкий и дьякон И. А. Рюриков, отец покойного, вышли из квартиры, собравшиеся к выносу взяли гроб с умершим и на руках понесли его на кладбище через Ново-Базарную площадь по Полевой улице. Венки были возложены на гроб и один — на катафалк. На углу Полевой улицы и Всехсвятского переулка процессия остановилась. Младший брат Рюрикова Николай и Леопольд Израилевич взяли с гроба венки с лентами, снабженными надписями: „И ты погиб, не требуя венца“, „Не нужно плакать, а мстить“, „Ты не щадил в борьбе усилий честных, не забудем твоей гибели, товарищ“».
По окончании отпевания студент Борис Морковкин выступил с речью, содержание которой так передает барон Таубе: «…Покойный был борцом за свободу и пал, не дождавшись зари свободы, но она уже близка и скоро настанет…»
А уже после погребения «бывший вольнослушатель Московского университета Михаил Дмитриев Галонин сказал речь примерно такого содержания: студент-товарищ, мы знаем, за что ты пал, нас здесь немного, тебя понимающих и сочувствующих, но придет время, настанет заря свободы, тогда весь русский народ поймет, за что ты пал». Потом пропели на мотив «Марсельезы»: «Вставай, поднимайся, наш русский народ. Вставай, поднимайся, голодный наш брат, вперед, вперед».
На выходе с кладбища начались столкновения с полицией, которая сделала все, чтобы участники похоронной процессии не прошли по центральным улицам.
На следующий день начальник Нижегородского губернского жандармского управления направил секретное предписание подполковнику Отдельного жандармского корпуса Попову приступить к выяснению «участвующих лиц и степени их виновности в означенном демонстративном проявлении».