Вячеслав Панкратов – Времена (страница 16)

Но нашлись завистники, которые обвинили Баранова в трусости — мол, «Веста» просто-напросто удирала от турецкого броненосца, а захватили корабль неприятеля, когда он расстрелял весь боезапас. По этому поводу у Баранова произошла стычка с морским министром, его предали суду, но он был оправдан. Однако с флота вынужден был уйти.

До своего назначения в Нижний Новгород в 1882 году Николай Михайлович, не без протекции императора Александра III, исполнял обязанности петербургского градоначальника, ковенского и архангельского губернаторов. Намекали, что со столицей пришлось расстаться из-за каких-то «чудачеств», но толком никто ничего не знал.

А вот о нижегородских «чудачествах» губернатора Баранова известно немало. Мы расскажем лишь о некоторых.

В мае 1883 года на Сормовском заводе из-за трехмесячной задержки заработной платы началась стачка. Депутация рабочих была направлена к губернатору. Узнав о требованиях бастующих, Баранов тут же телеграфировал министру внутренних дел графу Д. А. Толстому: «…претензии рабочих справедливы, а заводы не имеют денег». В итоге — рабочие получили деньги, конфликт был исчерпан.

Когда в 1891 году центральные районы России, в том числе и Нижегородскую губернию, поразила засуха, то Баранов к борьбе с голодом подключил писателя-демократа В. Г. Короленко, ссыльного статиста И. Ф. Анненского, фотографа М. П. Дмитриева. Первые два считались политически неблагонадежными, и начальник жандармского управления был против того, чтобы они ездили по губернии. Н. М. Баранов стоит на своем и пишет министру внутренних дел: «За что пострадали они в прошлом — не знаю. Сочувствуют ли они нынешнему порядку вещей, — не думаю. Но что в настоящее время они приносят только пользу своим участием в борьбе с народной бедой и не воспользуются этим для какой бы то ни было смуты — ручаюсь».

А когда через год из Астрахани на Нижний начала наступать холера, Николай Михайлович распорядился срочно построить инфекционные бараки, переоборудовать под лазареты 14 барж, в губернаторском дворце поставить 400 коек. Когда же мещанин Китаев начал распространять слухи о том, что врачи нарочно придумали мор, Баранов приказал направить того в состав санитарных служителей плавучего госпиталя, чтобы тот сам удостоверился, что больных живыми не хоронят и по возможности облегчают их страдания. А на страницах газеты «Волгарь» он предупредил возможных зачинщиков беспорядков: «…Зачинщиков и подстрекателей повешу немедленно на месте, а участники жестоко, на глазах у всех, будут наказаны. Знающие меня поверят, что я исполню обещание».

Нижегородские демократы возмутились подобными заявлениями губернатора. В том числе и Короленко, который гневно стал обличать действия Баранова. Но когда в Нижний пришла холера, никакой паники не случилось: Николай Михайлович оказался в данной ситуации прозорливее Владимира Галактионовича.

И вот что еще поразительно: Короленко критикует нещадно Баранова, а тот шлет министру внутренних дел графу Толстому рапорт за рапортом, предлагая освободить писателя из ссылки. И добивается того, что писателю разрешено проживать в любом городе империи, в том числе и в Петербурге.

Позднее искушенный в административных делах Баранов даст Николаю II такой рецепт: «…Всякие своевременные аресты лиц, желающих совершить злодеяние, есть вовремя срезанный гриб на сырой стене. Постоянное занятие этим делом может дать чистую поверхность, но на ней не замедлят вырасти новые грибы. Наблюдение, сыск и охрана, безусловно, нужны, но для радикального излечения нашего отечества нужна просушка площади, производящей плесень. Правильно проставленная и направленная школа и сердечное, а не кабинетное отношение… к жизни людей — …рецепт к излечению болезни века».

Да, Николай Михайлович бывал строг: нарушителей общественного порядка подвергал порке, а полицейские, плохо исполнявшие свои обязанности, получали от него зуботычину…

Но вот случилась беда у афганских купцов, впервые приехавших на Нижегородскую ярмарку: молния ударила в баржу с товаром, что они набрали, — и все сгорело. Прознав про это, Баранов собрал русских купцов и уговорил их сброситься, чтобы погасить убытки афганцев. И что думаете? Порядка 200 тысяч рублей дали.

Вот такой он был, Николай Михайлович Баранов, «царский сатрап» и «самодур».

О Василии Владимирове, к сожалению, известно немного. Но и это малое дает нам возможность представить, что это был за человек.

Обер-офицерский сын, участковый писец. После окончания уездного училища не смог получить дальнейшего образования и был вынужден оставаться писцом второго разряда, получая по вольному найму не более десяти рублей.

На допросе он показал, что лично против губернатора ничего не имеет и знать его не желает, но «должен был убить его как представителя гнусного романовского режима».

При задержании Владимирова была обнаружена памятная книжка «Братство протеста против существующего строя», в которой имелись такие записи: распространение идей братства среди сельской молодежи с помощью либеральной молодежи Арзамаса; программа привития детям 9-11 лет и крестьянской молодежи ненависти к царю и настоящему правительству.

И здесь же указание, как этого можно добиться: «… либерализму Александра II противопоставить деспотизм его сына, из последнего сделать убийцу отца (выделено мною — В.П.) и врага его либеральных начинаний».

Вы понимаете, о чем пишет террорист Владимиров? Оказывается, это не «борцы за народное дело» убили Александра II, а его сын, Александр III.

На допросе Владимиров говорил: «… Вся страна покрыта сетью новой революционной организации; каждые две-три губернии имеют свою областную организацию, во главе которой стоят лидер и четыре его помощника». Владимиров в Нижегородской губернии как раз и был четвертым помощником.

Показания Владимиров давал охотно. Он весьма эффектно описывал деятельность «Братства». Но в Арзамасе при обыске у близких к нему людей — членов кружка — ничего противозаконного не нашли. Возможно, хорошо спрятали. А может быть, прав был губернатор Баранов, который, ознакомившись с показаниями террориста, писал министру внутренних дел И. Н. Дурново: «… в показаниях Владимирова есть большая доля вымысла». Иными словами, или организации вообще не существовало, или она была бессильной.

Из чего же губернатор сделал такой вывод? Во-первых, уж очень словоохотлив был Владимиров, рассказывая о «Братстве». Во-вторых, театральность, которую демонстрировал арестованный, не свойственна террористам. В-третьих, покушение не было повторено, хотя такая возможность у Владимирова имелась. В-четвертых, такие документы, как памятная книжка с подробным отчетом о деятельности «Братства», обычно прячут в тайниках, а не таскают с собой.

Владимирова приговорили к пяти годам тюремного заключения, по отбытию которого назначалась высылка на жительство в Восточную Сибирь сроком на пять лет под надзор полиции.

Уже находясь в одиночной камере Петербургской тюрьмы, Владимиров пишет покаянные письма нижегородскому губернатору, взывая к человеколюбию и милосердию. Он пишет, что виной всему его «несчастная искалеченная жизнь» и что Баранов прав, видя в нем «более несчастного безумца, чем преступника».

Баранов проявил милость и направил министру юстиции Н. А. Манасеину обращение, в котором просил к прошению Владимирова о помиловании «присоединить и мое всеподданнейшее ходатайство».

До государя это прошение не дошло. Товарищ министра внутренних дел указал, что «ввиду особой важности преступления… находит меру взыскания достаточно снисходительною, и признал Владимирова не заслуживающим смягчения наказания». В помиловании было отказано. Об этом террористу сообщил сам Баранов, да еще 25 рублей передал.

Вот и вся история. Ну, а выводы из нее делайте сами.

Что скрывала особая папка

В очерке М. Горького «Леонид Андреев» читаем: «Приехав в Арзамас под надзор полиции, я застал его (Ф. И. Владимирского — В.П.) в конце работы по собиранию источников. Этот человек, истощенный каторжным трудом и несчастиями, был первым арзамасцем, который решился познакомиться со мной, — мудрое Арзамасское начальство, строжайше запретив земским и другим служащим людям посещать меня, учредило, на страх им, полицейский пост прямо под окнами моей квартиры.

Отец Федор пришел ко мне вечером, под проливным дождем, весь — с головы до ног — мокрый, испачканный глиной, в тяжелых мужицких сапогах, сером подряснике и выцветшей шляпе, — она до того размокла, что сделалась похожей на кусок грязи. Крепко сжав руку мою мозолистой и жесткой ладонью землекопа, он сказал угрюмым баском: „Это вы нераскаянный грешник, коего сунули нам исправления вашего ради? Вот мы вас исправим! Чаем угостить можете? — В седой бородке спрятано сухонькое личико аскета, из глубоких глазниц сияет улыбка умных глаз. — Прямо из леса зашел. Нет ли чего переодеться мне?“

Я уже много слышал о нем, знал, что сын его — политический эмигрант, одна дочь сидит в тюрьме, „за политику“, другая усиленно готовится попасть туда же; знал, что он затратил все свои средства на поиски воды, заложил дом, живет как нищий, сам копает канавы в лесу, забивая их глиной, а когда сил у него не хватало, Христа ради просил окрестных мужиков помочь ему».