Вячеслав Нескоромных – Русский.Писарро (страница 3)
Когда уже подходили к противоположному берегу, навстречу показался встречный обоз из трех санок, а поравнявшись с головными санями, пробираясь осторожно по рыхлому снегу обочины дороги, распознал Баранов в мужике, что сидел в полудреме за кучером самого Мишку Маркова − своего давнего недруга. Мишка дремал, уронив голову, но кучер, как углядел санки и Баранова в них, позвал хозяина и саданул его локтем, а сам взялся пялиться на проезжавшие мимо сани. Марков, разбуженный кучером, встрепенулся, выпростал из тулупа голову, словно тетерев во время гона, стал ею вертеть, вытянув шею, а разглядев своего соперника, долгим взглядом вперился в него, смотрел долго вслед так, что почувствовал адов огонь этого взгляда Баранов, казалось и под тулупом. Тут же загорелись щеки и запылали уши и захотелось настучать кулаком по этой настырной и неприятной роже своего извечного недруга.
− «Вот ведь, леший, не ждал, не ведал, что встречу Мишку, − дурная примета!» − подумал Баранов, понимая, что приметил его Марков и теперь тоже сидит и чертыхается.
Так вот непросто сложились отношения у молодых каргопольских купцов, что вечно они были в противостоянии. Началось всё с детства ещё: росли на соседних улицах мальчишками и в затеях пацанских частенько сталкивались. Если в лапту играть, то только в разных командах, в казаки-разбойники то и вовсе не только в противниках были, но в игре всё норовили друг дружку зашибить покрепче, по голове огреть да в коленку садануть.
А когда повзрослее стали, голоса загрубели, начали женихаться, тут и вовсе пошла вражда, дело и до драк доходило. Если на масленицу сходились на площади парни в схватке при взятии снежного города, − то непременно Мишка и Сашка были в разных командах и сходились в кучу и рубку не шутя. Каждый норовил подстеречь противника и как следует его приложить, извалять в снегу, влепить затрещину и напихать снегу за пазуху, а то и так «приголубить», чтобы запомнил надолго и был обсмеян зеваками. А уж если кто одолевал в генеральной битве, то настроения было на всю масличную неделю – ходил гордый с заломленной на затылок шапкой и победно в глаза сопернику ухмылялся при встрече.
На масленицу как-то припозднился Баранов и когда явился, то увидел, что Мишка уже отметился: добыл приз с крестовины столба – яловые сапоги отличного пошива. Мишка ликовал, а когда завидел Баранова, взялся громко хвастаться. Что тут скажешь, – умел Мишка ловко лазать по гладкому столбу, прилипал, словно клееный. Баранов не стерпел, скинул тёплый зипун, рубаху, сапоги и полез, зло про себя чертыхаясь. Когда уже почти добрался в горячке до крестовины, увидел, как Мишка кинулся за ним вдогонку под крики зрителей и скоро уже догнал, ухватил за штаны и потянул вниз. Баранов вцепился в столб, сплетя ноги, и потянулся к мешку с призом, но Марков дёрнул за штаны и те не сдюжили, порвались. Внизу народ заходился от смеха. Особо девчата, с усмешкой поглядывали, посмеиваясь в платочки. Баранов изловчился и, оценив всю вероломность Мишки, как недопустимую, пихнул его второй ногой в голову, и так едва держась за столб, они свалились вместе под хохот собравшегося плотной толпой народа. Баранов вскочил и хотел уже врезать Мишке, как, по заведённому обычаю, обоих добытчиков потащили мужики в сугроб и изваляли под развесёлые крики толпы, утихомирив забияк. Долго ещё носил обиду Баранов после той стычки с Мишкой, но скоро забылось и это.
Так вот вышло, что запали оба парня на Матрёну, дочку купца местного Поликарпа Урываева. Красива была Матрёна, да несколько ветрена. Настолько ветрена, что кружила голову обоим парням, давая надежду каждому, что сшибались порой за деревней, хватались за грудки, рвали рубахи, в ярости решая, кто более достоин быть рядом с ней на гулянии. А Матрёна всё посмеивалась, наблюдая нешуточное молодецкое состязание, и не давала ни одному, ни другому предпочтения. Гордилась девка таким вот противостоянием первых женихов городка. Так тянулось пару годков и стало даже привычным соперничество, но взрослели молодцы, и набирала крепости вражда, набирала зрелости и молодуха.
На Ивана-Купалу, славянский Солнцекрес пришлось Александру задержаться на рыбном промысле на побережье, а когда вернулся в город, то сразу дружок его, Ванька Неустроев, доложил, примчавшись во двор к Барановым запыхавшись, что спуталась окончательно Матрёна с Мишкой.
− Чё мелешь, дружок ты мой, душевный! – сгреб Ванькá, и встряхнул Баранов, так, что у того голова дернулась, как у куклы.
− Многие видели, вот крест, как на праздник обжимались да голубились, − забожился дружок, начертав рукой крест, и тут же зарёкся впредь таскать неугодные вести Сашке Баранову.
А потом вместе уже потешались над Мишкой Марковым, которого застал и прижал прямо на улице отец Матрёны.
Прознал, видать батя о шалостях дочкиных и отхлестал Мишку вожжами так, что тот долго со своего двора не показывался, − ждал, чтобы следы от вожжей сошли с лица.
Но выходило так, что поздно батя Матренин спохватился: понесла гулёна-дочка после шумливых гуляний, и пришлось срочно по осени гулять свадьбу. Не очень весёлыми выглядели на гулянье молодые – Матрёна припухшая ликом, всё слезы норовила лить, а Мишка сидел, словно на кол угодил и только косился на отца Матрёнина и, как заведённая кукла, кивал часто и испугано. Тесть и вовсе сидел сумрачный, а оно и понятно, от чего: истый купец Урываев желал отдать дочь за кандидата на роль зятя равного по капитальцу. Задумка эта была в приоритете, дабы сложить мощь купеческую, взяться и сообща вершить большие дела, помножив возможности. А на поверку приходилось с нуждой отдавать дочь за проныру без роду, племени и голому, как горбыль на крыше.
− Гол, яки тесаный кол, − сокрушался, выпив горькой Урываев, уронив косматую голову, но вскоре смирился, как разбарабанило Матрёну и покуда не родила дочка купцу внученьку по весне.
Так или иначе, а к лету родила Матрёна дочку. Заматерела баба и уже не казалось такой испуганной, но на мужа смотрела по-прежнему как бы со стороны и надменно – знать не до конца приняла суженого и норов свой показывала, ощущая свободной в помыслах и поступках. Случалось такое с поморской женкой, что порой и мужские обязанности тянут наравне с мужьями на промыслах и весь дом с детьми на них, а от того и вольности им не так запретны, в сравнении с бабами средней полосы. А тут вдруг прозрела Матрёна, дошли отцовы наставления, что за неровню вышла, от неровни понесла – загордилась запоздало бабёнка, но поздно видать.
Мишку тесть пристроил поначалу приказчиком на прибрежном промысле. Мужик пропадал там неделями, а в путину и вовсе месяцами. Тесть правил торговлю и мотался то в Петрозаводск, то в Санкт-Петербург. Вот так и сладилось пока, но надрыв чувствовался между молодыми, да и отец не шибко зятем был доволен: всё ворчал, попрекал и старался сослать подальше с глаз долой.
Поднялся Урываев и вышел в первые купцы Каргополя после того, как случился большой пожар, и выгорело поболее половины города. Дом Урываева на горе на берегу реки уцелел чудом, а сам Поликарп, как прознал – примчался из Петрозаводска и обомлел – дом его стоял как перст среди обгорелых дворов и печных труб, среди раздуваемого ветром пепелища. Чудеса на этом не закончились. Из Петербурга вскоре приехала комиссия от самой Екатерины Великой во главе с владетелем Олонецкой губернии Гавриилом Державиным.
Сам Гаврила, спустившись с возка, походил вдоль выгоревшей улицы, трогая палкой с набалдашником из серебра головёшки обгорелые, а переговорив с городским головой, дал распоряжение дело выправить и стройку начинать, чтоб до зимы погорельцы под крышей уже дневали и ночевали.
Комиссия, оценив ущерб от пожара, объявила Указ о выделении средств на обустройство сгоревших подворий. И закипела работа в Каргополе. Купцы наняли артели строителей, привезли мастеров со всей округи и взялись рубить дома споро да ладно. Удалось тогда и Урываеву ухватить подряды и крепко заработать. После такой вот двойной удачи резко поднялся купец Урываев и не забывал сходить на заутреню в храм Архангела Николая Угодника, отстроенный после пожара на пепелище прежней ветхой церкви.
Теперь же, отметив старания зятя, стал купец Урываев доверять ему торговые дела смелее и стал мотаться Мишка в торговые ряды и править торговыми домами купца Урываева в столице и Петрозаводске. От такого вот разворота в Мишке поднялась уверенность, появилась степенность и даже властность. Побаивались приказчики, извозчики да грузчики молодого хозяина. Мишка, подражая тестю, частенько перегибал палку: мог в запале, задыхаясь от злобы, в зубы «заехать» и затрещину влепить; одарить «лещом» мимоходом; рассчитать в скорую, не глянувшегося ему работника.
Личная жизнь Матрёны и Михаила вершилась без потрясений, но явно и без огонька. Скоро стало известно о том, что новоявленный купец – муженёк Матрены завел зазнобу в Петрозаводске и, как будто, там уже наследник на свет божий явился. В гневе теребил самолюбие своего зятя Поликарп, но добившись от зятя объяснений, и самых что ни на есть откровенных извинений и заверений, успокоился и махнул рукой, − будь, что будет, главное, чтобы делом занимался исправно. А что баба на стороне, так это дело житейское, рассудил Поликарп, сам не безгрешный по бабьей части: главное, чтобы о своей семье не забывал да дело исправно делал и множил состояние.