Вячеслав Нескоромных – Русский.Писарро (страница 2)

Земля, все урочища необъятного северного края, ещё спали укрытые снегом и льдом после долгой зимы, но признаки пробуждения становились всё отчетливее, всё смелее. Снег, уже более плотный слежалый, не был таким свежим, злым, колючим, как в новогоднюю позёмку. На обрывах земного полотна – оврагах, крутых берегах реки или озера, с южной стороны уже проглядывала земля, словно кто-то укрытый зимним покровом, зевнул спросонья тёмным, полным тайны нутром. Ручьи, пока несмелые, поверх льда, уже набирали силы, разгоняясь к середине дня, пробуя голос, и замирали, едва чурча к вечеру, словно в испуге, когда солнце пряталось за край вершин лесных угодий. Воздух, – оттаял от заморозки, стал гуще, и дышалось таким его настоем с наслаждением, глядя, прикрыв глаза, на набирающее день ото дня яркость, светило. «Скоро, скоро оковы зимние падут», – думалось в такой момент, и уже мечталось о зелени трав, деревьев, запахах нагретой и политой дождями земле, о легких одеждах и теплых вечерах на веранде с чаем и свежесваренным из ягод с куста вареньем, на самом закате уходящего в прошлое дня.

С утра морозило. Александр Баранов прикрыл глаза и в тепле овчины, удобно вытянув ноги, размышлял об оставленных дома хлопотах и событиях последних дней. Думал Баранов о планах, пока не завершенных делах, о встречах по своему купеческому промыслу, намечаемому расширению торговых домов. Вспомнилась, как уходил он нынче ранним утром из отчего дома: пахло свежеиспеченными хлебами и мама, простоволосая, с раннего утра не прибранная, но с рушником и духовитой ковригой, предлагала взять в дорогу хлебца домашнего.

Стало светло на душе от такой заботы. Знал Баранов матушкину сердобольность: каравай взял и долго его держал с утра рядом, завернутый в расшитое полотенце и долго ещё ощущал боком жжение горячей ковриги, ядрёное тепло домашнего очага. Вспомнив теперь маму, глаза её из-под платка, когда вышла на крыльцо проводить сына, Баранов улыбнулся, сунул лицо под шубу, с удовольствием уловил аромат свежеиспеченного мамиными руками хлеба. Не удержался от хлебного приятного духа, отщипнул кусочек от ковриги и взялся жевать теплый еще хлеб с ломкой корочкой. Прожевывая вкуснейший хлеб, Александр вспомнил детство, когда слаще не было отломить украдкой горячую корочку от свежевыпеченного каравая и съесть, таясь. Мама качала головой, грозила пальцем, глядя на «порченный» праздничный каравай, укрытый до поры рушником. Теперь таиться не надо, теперь он взрослый и многое ему доступно, но пришло понимание, что хлеб сей, не только еда, а еще и мамина забота, и защита, надежа от напастей, которых нет числа на пути свершений.

Финансовое состояние купца Баранова позволяло увеличить оборот закупаемого товара у промысловиков и наконец-то выбраться на уровень крупного дела, отстроить добротный двор со складами и лавками в Петрозаводске и подумать о развитии дела и в Петербурге. Об этом заботился Александр Андреевич, и было азартно провернуть задуманное, утереть нос некоторым недоброжелателям своим.

В воздухе – необычайно стылом поутру, густом от тумана, разносился запах конского пота, и едва уловимый дух кожаной сбруи. Привычно тренькал бубенец под дугой лохматого трудяги-мерина, позвякивала упряжь, слышались гулкие удары копыт о плотный снег поверх ледяной дороги. Кони, укрытые попонами, были в инее: гривы, шерсть, ноги и кончики ушей серебрились, пушились, на просвет сияли кристаллами льда. Пофыркивая, лошади размеренно стучали о снежный накат зимней дороги копытами, обутыми накануне в кузне у Шароварова – знатного кузнеца в Каргополе.

Шароваров был колоритен: бородач, крепыш и балагур. Грудь бугрилась натренированными мышцами под ситцем рубахи, мощная шея уверенно держала, казалось, невеликую голову в кудряшках русых волос. Из кузни выходил на морозец в рубахе кузнец и, могло показаться, что лютый холод тушуется, плавится, соприкасаясь с его большим пышущим жаром и здоровьем телом. Снежинки озорно кружились вокруг широких плеч богатыря, садились и исчезали, едва коснувшись, выдав бесчисленные микроны влаги на рубаху, делая её скоро влажной, облегающей могучие покатые плечи, грудь и слегка выпирающий живот. Снежинки опускались и на кудри, и ресницы молодца, и продолжали еще жить несколько мгновений, раскрашивая напоследок и без того живописную фигуру крепыша. Озорно оглядывая очередного клиента, Шароваров обычно шёл поговорить и с лошадью: приобняв за косматую шею, приникал к животному и что-то шептал личное, а похлопав по загривку и погладив конягу, успокаивая, сразу устанавливал с ним доверительные отношения. И только после разговора с животинкой брался смотреть ноги, избитые о дорогу копыта северного трудяги. Оценив состояние копыт, как плачевное, тут же, качал головой и начинал выговаривать мужику о том, что скотина тут не лошадь, а её нерадивый хозяин, ибо негоже так вот лошадку гонять без ограничений по ледяной или каменистой дороге без обувки доброй. Мужики не обижались, – привыкли, лыбились смиренно, глуповато и почитали за честь получить нагоняй от кузнеца. Уважали, ценили, и что таиться, − побаивались суда мастера, что мог и телегу починить и ведро залатать, самовар отладить и так сковать цветок – лютик дивный, что не отличишь от живого, особливо, когда с пылу-жару горел огнём железный бутон.

По этому поводу шутили:

− 

Иваныч, а блоху подковать сможешь?

− 

Блоху не возьмусь, а вот козу запросто, − смеялся, балагуря Шароваров, и сам, развеселившись, склонялся телом в смехе и хлопал огромными натруженными ладонями по коленкам, словно пытался взлететь.

А вскоре пропал козёл у Касьянихи. Та всё обошла – и овраги, и заросли вдоль реки, и перелески – нет живности. Решила было: задрали скотинку то ли псы, вечно голодные, то ли какие пришлые, − народец безбожный, что шлындает в округе, без стыда и совести, без веры в душе.

Но ошиблась: вернулся козлик и так игриво «цоки-цок» выдал коваными копытцами по двору, устланному тёсом, словно солдат на плацу. Пригляделась, а у козла подковы миниатюрные новенькие на все четыре ноги.

Шароваров потом рассказывал:

− Чу, ‒ слышу, кто-то у кузни шастает, топочет и скребёт чего-то. Выглянул – козлина с бородой жуёт мою рубаху, что давеча повесил сушиться. Жуёт, мордой дёргает, корчит. Я взялся у него забирать – добрая такая косоворотка, а тот ни в какую, − жуёт, глазища пучит и что-то речéт, как будто недовольный. Я рубаху вырвал, − порвал всю поперёк, так он головёнку свою опустил и ну, на меня с рогами, и давай долбить. Поймал тогда я чёрта за рога, а он ни в какую, – никак не угомонится: пришлось опрокинуть, уронить и стреножить мерзавца. А потом подумал, глядучи на повязанного паршивца, и решил подковать ради забавы и в отместку за испорченную рубаху.

Баранов усмехнулся, вспомнив тот курьёз, и как Касьяниха костерила поначалу Шароварова, а потом гордая ходила, что только у неё есть подкованный козёл, − единственный на весь Каргополь. А разошедшись, порой, хвасталась:

− А может и на всю Рассею один такой! − и пучила глаза, словно подковали не козла, а саму Касьяниху.

Баранов вспомнил свой приезд в кузню накануне поездки и, припоминая разговор с Шароваровым, улыбнулся, – все ж таки заметный и занятный он мужик и бабы его сильно любят.

Сказывали, что молодайки, которые только в бабью пору начинали входить, мечтали попасть в крепкие объятия кузнеца, − такой от него мужицкий здоровый дух исходил. И на Купалу рядились, свеколкой щеки красили, подкатывали без стеснений, упаковав объемные свои телеса в тесные кофтейки, в коих груди не умещались и норовили, порвав «оковы» ринуться на свет божий. А кузнец, и вовсе не против был потискать бабье племя: помять-растревожить добротные мягкости бабьи. И порой уже в темноте можно было видеть очередную молодуху, раскрасневшуюся и толком не прибранную, на дороге от кузни в пригород.

Устроившись уютно в санках, вспомнил Баранов рассказ своего ездового Демьяна:

− Еду как-то ввечеру, а навстречу деваха бежит, чуть ли не босая, рубаха до пупа разорвана. Бежит, рыдает, трясет грудями, раскраснелась, испуганная. Видать под кузнеца угодила – бежала от кузни. Они все бегают к нему и думают − забава, а тот видать и подмял дуреху, словно молотом по наковальне отработал с добром. А та, с перепугу, с непривычки взялась от него убегать. И смех, и дело грешное, но людское!

Обоз купца Александра Баранова шёл в направлении Петрозаводска с мороженной рыбой и остатками пушнины. Грядущая весна не располагала к торговле мягкой рухлядью, а вот рыбу брали охотно: хороша, сытна северная рыбка – сиг, лосось да нельма, а ещё щука в достатке да корюшка на любителя в довесок.

Озеро Лача раскинулось вширь и глубину, и дорога по верному зимнику была скорая. Шла, петляла натоптанная твердь ледяная через озеро по крепкому льду и вела обозы северян-промысловиков с побережья и глубинки в места, обжитые с рынками по выходным дням да праздникам. Весной же быстро ехать, не выходило: часто лёд ветшал и лопался, и вода растекалась и накрывала полотно дороги. Тогда могли быть серьёзные задержки да маята. Поэтому ехали, уже осторожно вглядываясь вдаль и ожидая сложностей на дороге: где лёд просел, и вода выступила, а где трещина открылась и ширилась.