Вячеслав Калинин – Клондайк. Шанс из тысячи (страница 7)

Глава 4.

Утром проснулся бодрым и отдохнувшим. Спалось на волчьей постели прекрасно, и живности в ней, кажется, так и не оказалось, что несказанно порадовало.

Съев последний энергетический батончик и запив его остатками лесного чая из фляги, я открыл дверь, чтобы в хижину попадало больше света, и принялся рассматривать вчерашние находки.

Все вещи выглядели очень аутентично, как будто являлись раритетами из девятнадцатого века. Реально можно подумать, что здесь жил какой-нибудь ковбой или старатель.

Немного пораскинув мозгами, я все же рискнул вскрыть одну консервную банку. Жестянка была намного толще, чем те, к которым я привык, швейцарский нож еле справился, пришлось применить заметное усилие. Эта же жестянка очень смахивала на кустарную. Шов ее действительно оказался запаян свинцом. На самом деле, это не очень хорошо, потому как пища может набрать в себя этого металла, или что там из него выделяется, и тогда отравление организма после употребления обеспечено. Читал я про это статью в Интернете, как люди такими консервами травились. Помню, что даже какая-то северная экспедиция целиком вымерла по этой причине.

Во вскрытой банке оказалась самая настоящая тушенка – большие куски отличной говядины с небольшим количеством желе и жирка. Запах от нее шел просто восхитительный. В моем желудке протяжно заурчало, пошло обильное слюноотделение. На вид и запах с мясом все было нормально. Рискнуть? Эх, была – не была, попробую. Я взял местную, хозяйскую ложку и подцепил кусок мяса.

На вкус тушенка оказалась чудесной. Мясо мягкое, хорошо протушенное, соли и специй ровно столько, сколько должно быть в качественном продукте. Давно я такой не едал. Банку умял так быстро, что даже сам не заметил как. Но больше вскрывать пока не стал. Посмотрим за реакцией организма.

Ладно, раз так хорошо подкрепился, то теперь пора подумать, что делать дальше.

Что мы предварительно имеем после осмотра хижины? А вот что. Судя по пыли, лежащей на всех поверхностях, никого тут не было давно. Может, недели две, а то и целый месяц. По времени порядочно уже, короче, в домик не заходили. То есть опасаться, что хозяин где-то рядом и сейчас вернется, чтобы предъявить мне претензии о незаконном проникновении в жилище, скорее всего, не приходится.

Это обстоятельство, естественно, не говорит о том, что я могу схватить оба ружья и, радостно улюлюкая, убежать с ними куда глаза глядят. Нельзя, хоть жадность глаза и застилает – очень уж редкие и крутые стволы тут нашлись. До первого полицейского, на самом деле, только если добегу. Но я обязан заявить о находке, потому что следов тут уже оставил порядочно, несмотря на перчатки. Случись чего, найти меня для компетентных органов не составит труда. Зачем мне такие трудности? То-то и оно, что не надо. Да и чисто по-человечески, и исходя из гражданского долга, заявить о находке придется. Может быть и правда тут совершено преступление.

А с золотом как быть? Моя прелесть, не отдам!

Тихо свалить и все? Так знать бы еще, куда сваливать. Я уже два дня, считай, по лесу плутаю, а дороги так найти и не могу.

Но сперва хорошо бы было походить вокруг сторожки по лесу, поискать следы ее хозяина. Беспокоит меня его тайна. Странно здесь все. И оружие, и одежда, и снаряжение, и пища. Выглядит все перечисленное вовсе несовременно, по-киношному. Старинное все какое-то, но в то же время по состоянию – совершенно новое, как вчера изготовленное. Может быть любитель исторической реконструкции здесь обитал? Поклонник периода Золотой лихорадки? А что, вариант! Если это правда, то вполне тогда объясняет и старинное оружие, и все остальное. Поэтому лучше ничего не трогать, чтобы потом не обвинили в проникновении на частную территорию или, чего хуже, в краже. Но вокруг домика все же обойду, присмотрюсь к следам. Вдруг найду еще что-нибудь интересное.

Так и сделал. Вышел из хижины, наметил направление для своего маршрута, и потопал по лесу. Тропинки, кстати, хоть и едва заметные, от сторожки вели. В разные стороны. В том числе и туда, откуда я сам пришел. Это я только сейчас заметил, когда спокойно изучил ближайший лес вокруг хижины. Ходил тут человек, или даже несколько, довольно активно – протоптаны тропки подкованными сапогами. Нашел я несколько четких следов от обуви, отпечатавшихся в лесной глине. И парочка ободранных набойками корней я тоже обнаружил, где нога соскользнула и оставила видимый след.

Внимательно запоминая дорогу от сторожки, я углубился в чащу.

Осенний лес хорошо хранил свои тайны в полумраке и шелесте красно-желтой листвы, но именно эту тайну он сохранил небрежно. Сперва ветер донес до меня сладковато-приторное зловоние, от которого кровь застыла в жилах. Этот запах мертвечины ни с чем не спутаешь.

Потом тишину леса разрезал тревожный, назойливый гул мух. Он висел в неподвижном воздухе густым, мерзким облаком, указывая путь туда, откуда шло зловоние. Даже ночные заморозки не стали препятствием для омерзительного пиршества крылатых насекомых.

Затем моему взору открылась картина, вписанная в идиллию чащи чьей-то зловещей рукой. Под могучей корабельной сосной, будто устав от долгой дороги, сидел человек. Голова его в широкополой шляпе бессильно склонилась на грудь, поля шляпы полностью скрывали лицо незнакомца. Его руки, одетые в кожаные перчатки без пальцев, замерли в последнем, незавершенном жесте, безвольно свесившись вдоль тела. Прильнув к сосновому стволу затылком, человек словно прислушивался к тихому шелесту старого дерева.

Казалось, незнакомец просто отдыхает, если бы не жуткий запах, исходивший от него, да иссиня-черные пальцы, торчавшие смердящими раздутыми обрубками из обрезанных перчаток. Мерзкая копошащаяся жизнь уже начала свою неторопливую работу, отрицая саму смерть своим отвратительным оживлением. Природа, не терпящая пустоты, спешила вернуть себе свое, начав пожирать гниющую плоть.

Задержав дыхание, я приблизился и осторожно приподнял шляпу незнакомца. И резко отшатнулся от представившейся страшной картины. Во лбу покойника зияла жуткая дыра с рваными краями, покрытыми запекшейся кровью. Огнестрельное ранение. Естественно, что смертельное. Застывшие, широко открытые глаза уже давно отражали не солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь хвойный полог, а бездонную пустоту небытия.

Большой револьвер с белой костяной рукояткой, когда-то верный спутник человека, торчал из кобуры на его боку, став немым свидетелем трагедии, не способным помочь своему хозяину в последнюю минуту.

Я замер в оцепенении, глядя на бездыханную фигуру, прислонившуюся к сосне. Одет мертвец был в уже знакомый мне красный «лонг джонс», почти такие же штаны с подтяжками, как я нашел в сидоре, и высокие кожаные сапоги. Каблуки и подошвы сапог были подбиты гвоздями, металлические шляпки которых ярко выделялись на темной поверхности подошв.

Смерть пришла сюда быстро, по-хозяйски, и оставила после себя лишь тяжелую, гнетущую тишину, в которой отчетливо слышалось биение моего собственного, живого, но теперь жутко напуганного сердца.

Вот и нашелся хозяин сторожки. И шляпа его тоже…

В моей голове промелькнули мысли о том, что теперь отпуск точно закончился. Здесь, однозначно, произошло убийство, о котором я обязан заявить в полицию.

Бегло осмотрев все подле тела, я отметил про себя, что следы здесь есть, причем не только убитого. Была еще одна пара, отпечатки которой я уже видел. Это были те самые отпечатки с набойками на каблуках. Именно такие ободрали корни неподалеку отсюда и остались на земле в нескольких местах. И это были точно не отпечатки мертвеца, потому что сапоги несчастного таких набоек не имели, только гвозди в подошвах. Значит это следы убийцы! Теперь мне нужно было быть как можно аккуратнее, чтобы не затоптать улики. Я совершенно не собираюсь усложнять работу полиции. Пусть они сами тут все расследуют. Мое дело – привести их к месту преступления, что я и сделаю. Сейчас я вернусь к сторожке, вскипячу чаю с собой, перекушу, соберусь с мыслями и двинусь искать дорогу и людей.

***

Тишина древнего леса была взорвана внезапно. С дальнего края поляны, противоположной от той, где я обнаружил тело, из самого темного участка чащи, скрытого особенно густыми и неподвижными тенями, возникло нечто монументальное и грозное. Это был он – властелин лесных чащоб, медведь.

Его шерсть, цвета потускневшего серебра и влажной земли, колыхалась на могучих боках с каждым тяжелым вдохом. Воздух, только что наполненный приторно-тошнотворной сладостью и запахом прелых листьев, вдруг моментально пропах жуткой дикостью и мокрой шерстью.

Я, застигнутый врасплох, замер, чувствуя, как ледяная волна страха сковывает кровь. Разум в одно мгновение рассыпался, уступая место древнему, животному ужасу.

Медведь не рычал – он издал низкий, гортанный звук, исходивший из самых глубин его мощного тела, звук, от которого стыла душа и сжимались легкие. Только что он собирался полакомиться падалью, на запах которой пришел издалека, но ничтожный человечишка в моем лице решил помешать пиршеству лесного царя.

И тогда зверь, не сомневаясь ни секунды, пошел в атаку. Это не было стремительным броском пантеры – это было неумолимое, яростное движение стихии. Казалось, огромная тварь не бежала, а сама земля вздымалась мне навстречу. Медведь в одно мгновение преодолел поляну, встал передо мной на задние лапы и теперь уже издал громогласный рев.