Вячеслав Калинин – Клондайк. Шанс из тысячи (страница 4)

Интересно, сколько золотого песка найдется в этом ручье, если промыть лоток? Думаю, что много. Это золотая жила!

Еще часа два я блуждал вдоль ручья, стараясь отыскать самородки. Мои труды увенчались успехом – обнаружил еще восемь кусочков около унции весом каждый и одного гиганта унций на семь.

Следовало остановиться и подумать, что делать дальше. Золотая лихорадка до добра не доведет. Тем более, что я не заметил, как стало смеркаться. Как-то быстро день пролетел. Неужели я так долго тут ходил? Посмотрел на часы. Они показывали четыре часа дня. Рановато как-то темнеть начало. Значения этому я не предал, вспомнив, что сегодня даже не завтракал, и моя рыбацкая верша до сих пор не проверена.

Я вернулся обратно к месту своей стоянки и вытащил из воды ловушку. Есть там рыбка, я это почувствовал, еще когда только потянул веревку. Попались пара бассов немного помельче вчерашнего и одна рыбка, очень похожая на кумжу. Сначала я подумал, что это форель, но таких крупных мне еще никогда не попадалось. Она килограмма на три потянула. Наверное, все же кумжа. Хотя и не важно, главное, что знатный ужин у меня теперь есть. Я голоден, как волк, поэтому съем сейчас много. То, что не осилю, на завтрак останется.

Пока жарилась рыба, я нарезал крупных кусков бересты и смастерил жалкое подобие котелка для кипячения воды. Этот навык, к сожалению, у меня был прокачан слабовато. Вышло криво и некрасиво, но хорошо, что хоть воду не пропускала емкость, а это главное. Так что без лесного чая я не остался, да еще и флягу им заполнил, профильтровав напиток через носовой платок.

Поедая рыбу, я думал о том, что завтра надо искать дорогу, выбираться к людям и ехать домой. Там я соберусь в поход заново, подготовлюсь именно к золотоискательству, и вернусь обратно к этому драгоценному ручью. Меня захватила золотая лихорадка, и я не мог ей противиться.

Остатки рыбы я завернул в папоротник и положил повыше, между ветвей раскидистого дерева, которое нашел в полусотне шагов от шалаша. Нечего привлекать запахом жареной рыбы хищников.

Я снова соорудил перед входом в шалаш нодью и сытый отправился спать.

***

Новое утро в лесу встретило меня прохладой. Вернее сказать, не прохладой, а даже самым настоящим морозцем. Я вылез из шалаша и оцепенел от удивления, увидев, как изменилось все вокруг.

Еще вчера вечером лес был сырым и мягким, полным терпких запахов прелой листвы и влажной коры. А сегодня он замер, ошеломленный, закованный в сияющий панцирь.

Каждая травинка, каждый лист, лежавший на земле, были одеты в ледяную оправу, отливавшую серебром. Каждый шаг отдавался мелодичным хрустом, похожим на звук разламываемого тонкого стекла.

Воздух был заполнен стерильным, острым и металлическим ароматом свежести, отдававшим едва уловимым запахом колотого льда. Он защипал ноздри и прогнал последние следы дремоты, заставив меня зябко поежится и поднять повыше горло свитера. Шапку пришлось наоборот натянуть пониже – на самые уши.

Ощущения были странными. Казалось бы, что вот только вчера был самый разгар осени, а сегодня уже чуть ли не зима стоит на пороге и заявляет о своих правах.

Часы показывали девять тридцать, но еще стояли сумерки. Я сбегал к ручью, чтобы наскоро умыться ледяной водой, и взбодрился окончательно.

Нодья у шалаша продолжала тлеть, и свежий костер не составило никакого труда быстро разжечь вновь. Пока моя кастрюлька из бересты окончательно не развалилась, я вскипятил воды и заправил ее собранными еще вчера про запас полезными растениями. Чай готов. Флягу тоже снова заполнил.

Берестяная посуда прогорела, когда я опять поставил ее кипятиться. Ладно, для одной порции напитка на скособоченном дне осталось, и то хорошо.

Остатки жареной рыбы проглотил в холодном виде, запивая ее горячим отваром. Неприкосновенный запас в виде энергетических батончиков и сублимированного мяса так и оставался неприкосновенным. Он пригодится мне в дороге, ведь я собираюсь тронуться в путь прямо сейчас. Не знаю точно, сколько мне идти до ближайшего жилья или дороги, поэтому пища с собой должна быть обязательно. Не хочу терять время и останавливаться, чтобы искать, чем подкрепиться.

Что с погодой? Почему так резко холодно стало? Ведь только сентябрь начался! Я же хочу сюда вернуться со снаряжением как можно скорее, чтобы добыть побольше золота, мне просто необходима хорошая погода. Надеюсь, что это лишь случайные разовые заморозки, а потом начнется бабье лето, как это обычно и бывает осенью в Ленинградской области.

Я в очередной раз запустил руку за пазуху и выудил из глубокого внутреннего кармана носовой платок. Развернул его и принялся любоваться золотыми самородками. Моя прелесть!

Потешив взор завораживающими своей красотой кусочками желтого металла, я снова завернул их в хлопковую ткань и убрал подальше в карман.

Все ли на месте? Ничего не забыл? Ну, тогда пора идти.

Глава 3.

Скоро вечер, а я так и не вышел к жилью или хотя бы какой-нибудь захудалой дороге. Этого просто не могло быть! Никогда в жизни не страдал топографическим кретинизмом, и вот на тебе. Не могу найти дорогу, хотя и представляю примерно, куда нужно идти, сориентировавшись по солнцу. Такое впечатление, что хожу-брожу вокруг одного и того же места. Бред какой-то…

В итоге, я устал. Каждый мой шаг уже давался с усилием. Ноги вязли в колдобинах, опутанных цепкими корнями, что, подобно спящим змеям, прятались под скользким ковром прошлогоднего листопада, сбросившего к середине дня свои серебряные оковы. Ельники и осинники, словно ревнивые стражники, сплетались ветвями, преграждая путь. Приходилось не идти, а буквально продираться с боем сквозь эту живую изгородь – низко пригибаться под холодными, мокрыми лапами елей, обходить колючие объятия можжевельника, просачиваться через густые кустарники, уворачиваясь от гибких осиновых ветвей, так и норовивших хлестнуть по глазам.

Но я продвигался вперед с медленной, почти маниакальной настойчивостью, уже ощущая себя каким-то незваным гостем в этом царстве переплетенных теней и влажной прохлады. Лесная чаща все не заканчивалась.

Что характерно, ни одного признака человеческого пребывания мне по пути не встречалось. Поначалу я не обратил на это внимания, но потом задумался над странным обстоятельством, и стал высматривать следы специально. Но тщетно. Ни бутылки, ни окурка, ни одной бумажки или фантика не было и в помине. Совсем ничего, как будто нога человека никогда не ступала по этому лесу.

Лишь тишина. Она была настолько густой, что ее, казалось, можно пощупать руками. Только хруст веток под ногами нарушал эти странные ощущения и возвращал в реальность.

День уже начал клониться к вечеру, и длинные тени стволов ложились на землю причудливым рисунком, переплетаясь, как невидимые змеи. Внезапно в чаще мелькнул неестественный, прямой силуэт, темный, чуждый этому царству мхов и спутанных между собой ветвей.

Я раздвинул колючие лапы очередного ельника, преграждавшие мне путь, и замер. Среди буйства осенних красок, словно призрак из иного времени, стояла старая охотничья сторожка. Время и непогода ничего не смогли сделать с ней – крыша ее, крытая поросшим сорняками дерном, казалась крепкой, маленькие окна с открытыми сейчас ставнями и мощные бревна стен хоть и потемнели от дождей и покрылись седым лишайником, но выглядели добротными и не гнилыми.

Подойдя к домику, я постучал в плотно прикрытую дверь и громко спросил:

– Эй! Есть тут кто-нибудь?

Ответа не последовало. Тогда я решительно толкнул дверь, открывающуюся внутрь. Тихо прошуршали петли, сделанные из кусков толстенной кожи, и передо мной предстало квадратное помещение, едва освещенное через маленькие оконца, при необходимости закрываемые деревянными ставнями. Внутри никого не наблюдалось.

Войдя в дом, я втянул носом воздух и почувствовал густой, насыщенный ароматами старого дерева, сушеных растений и едва уловимой, но стойкой смолистой прохлады, запах. Так пахнет любая охотничья сторожка – знакомый аромат, придающий уверенности, спокойствия и ощущения полной безопасности.

Центром этого убежища, его душой и теплым сердцем был каменный очаг, сложенный из дикого камня. Его массивные стенки хранили память о бесконечных холодных ночах, а камни, покрытые бархатистой сажей, молчаливо свидетельствовали о долгих одиноких раздумьях неизвестного человека, построившего эту сторожку. Сверху на очаг была уложена железная решетка, которую использовали, по всей видимости, в качестве плиты или гриля. И для готовки пищи, и для обогрева жилища такой очаг подойдет. Наверху, под самой крышей, зияло отверстие для выхода дыма. Все устроено просто и эффективно.

Рядом, на грубо сколоченной полке, стояли незамысловатые пожитки: закопченный котелок, жестяная кружка, ложка на длинной ручке и берестяной туесок, наполовину заполненный крупной серой солью.

Стены, сложенные из толстых, почти черных от копоти и времени бревен, казалось, впитали в себя все шепоты и вздохи векового леса, окружавшего убежище. Они были украшены не картинами, а самой жизнью: на торчащем суку висел потертый, но вполне еще крепкий на вид, шерстяной плед, а в углу, прислоненный к стене, стоял старый двуствольный дробовик. Его приклад был отполирован до блеска прикосновениями заскорузлых пальцев.