Вячеслав Гусев – Последний ритуал (страница 7)
«Что дальше? — пронеслось в его голове. — Если каждое блюдо заставляет нас сталкиваться с нашими грехами, то что будет, когда мы дойдём до конца? И сможем ли мы вообще пережить это?»
Он сделал шаг вперёд, собираясь что‑то сказать, но в этот момент погас свет.
Все замерли в темноте. Слышно было только прерывистое дыхание Марины и чей‑то сдавленный всхлип — возможно, это был Краснов.
— Кто выключил свет? — голос Ильина прозвучал резко, нервно.
— Никто, — тихо ответила Мещерская. — Он погас сам.
Лев протянул руку в темноте, пытаясь нащупать край стола. Его пальцы коснулись чего‑то холодного и гладкого — вероятно, серебряного подсвечника. Он осторожно двинулся вперёд, ориентируясь на звук дыхания Марины.
— Марина, вы здесь? — спросил он.
— Здесь, — её голос дрожал. — Но я… я не могу дышать. Оно снова возвращается.
— Держитесь, — Лев наконец нащупал её руку. Она была ледяной, пальцы дрожали. — Всё будет хорошо.
— Ничего не будет хорошо, — хрипло произнёс Краснов из темноты. — Мы все здесь умрём. Это же очевидно.
— Замолчите, — резко оборвала его Мещерская. — Паника нам не поможет.
Из коридора донёсся звук — тихий, но отчётливый. Кто‑то медленно шагал вдоль стены. Шаг. Пауза. Ещё шаг.
Все замерли, прислушиваясь. Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он понимал: сейчас произойдёт что‑то ужасное.
— Григорий! — крикнул он в сторону двери. — Григорий, вы там?
Ответа не последовало. Только шаги в коридоре стали чуть быстрее.
— Нам нужно что‑то делать, — прошептал Ильин. — Мы не можем просто стоять здесь в темноте и ждать.
— А что мы можем сделать? — голос Марины звучал почти безжизненно. — Мы уже в игре. И она знает всё.
Свечи вдруг вспыхнули — так же внезапно, как погасли. Пламя дрожало, отбрасывая на стены длинные тени. Марина сидела на стуле, её лицо было бледным, глаза — красными от слёз. Гости стояли вокруг, их лица выражали смесь страха, недоверия и тревоги.
Лев посмотрел на стол. Прибор Марины лежал на месте, но рядом с ним появилась маленькая деталь, которой раньше не было — крошечная чёрная карточка с надписью: «Вина признана».
Он сглотнул, чувствуя, как внутри нарастает паника.
«Что это значит? — подумал он. — Признание вины — это часть ритуала? И что будет дальше?»
Темнота окутала столовую плотным, осязаемым покрывалом. В воздухе повисло напряжение — оно ощущалось физически, будто давление резко возросло. Лев Демидов замер, вытянув руки перед собой. Он слышал прерывистое дыхание гостей: рядом всхлипывала Марина, где‑то справа тяжело дышал Ильин, слева раздавался нервный шёпот Краснова.
— Что происходит? — голос Ольги Мещерской прозвучал непривычно высоко. — Почему опять темно?
— Не знаю, — ответил Лев, пытаясь нащупать край стола. Его пальцы скользнули по холодной скатерти, наткнулись на нож. Он вздрогнул и отдёрнул руку. — Григорий! — крикнул он в сторону двери. — Если это ваша шутка, она не смешна!
Ответа не последовало. Только далёкий скрип половиц где‑то в глубине особняка, будто кто‑то медленно передвигался по коридору.
Марина вдруг вскрикнула.
— Оно возвращается… — её голос дрожал. — Я снова это чувствую…
В этот момент свет вспыхнул так же внезапно, как и погас. Пламя свечей затрепетало, отбрасывая на стены длинные, извивающиеся тени. Но не они привлекли всеобщее внимание.
На стене появилась проекция.
Сначала — тёмная дорога, освещённая фарами автомобиля. Камера медленно приближалась, показывая силуэт человека на обочине. Затем — резкий поворот руля, звук удара, скрежет металла. Кадры сменялись с пугающей чёткостью: вид сверху, вид сбоку, крупный план лобового стекла, в котором отражалось лицо Марины — испуганное, но в то же время злое.
Гости замерли, не в силах оторвать взгляд от происходящего. Ильин сжал кулаки, его лицо побледнело. Мещерская отступила на шаг, прижав руку к груди. Краснов замер с приоткрытым ртом, его глаза расширились от ужаса.
Голос за кадром произнёс глухо, бесстрастно:
— Вина доказана. Приговор вынесен.
Марина закричала и закрыла лицо руками. Её плечи затряслись, она согнулась над столом, будто под тяжестью невидимого груза.
— Нет… — прошептала она. — Это неправда… Это случайность…
— Случайность? — Ольга Мещерская повернулась к ней, её голос звучал жёстко. — Вы видели, что сделали. И теперь это видели мы все.
Сергей Ильин медленно подошёл к стене, протянул руку, будто пытаясь коснуться проекции. Та дрогнула, но не исчезла.
— Это не просто воспоминания, — прошептал он. — Это суд.
Лев почувствовал, как внутри всё сжимается. Он смотрел на проекцию, на искажённое лицо Марины, на напряжённые лица гостей — и понимал: ритуал не просто вытаскивает наружу тайны. Он делает их реальными, осязаемыми, неотвратимыми.
«Что дальше? — пронеслось в его голове. — Если вина доказана, что будет с Мариной? И что ждёт остальных?»
Проекция погасла так же внезапно, как появилась. Свечи снова замерли, отбрасывая ровный, тусклый свет. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием актрисы.
Лев подошёл к столу и машинально провёл рукой по скатерти. Его взгляд упал на приборы — и он замер.
Их стало меньше.
Он пересчитал: девять тарелок, девять ножей, девять бокалов. Ещё один прибор исчез, словно его никогда здесь не было.
— Что‑то не так, — произнёс он вслух, не отрывая взгляда от пустого места между приборами Мещерской и Краснова. — Ещё один пропал…
Все обернулись к столу.
— Пропал? — Ильин нахмурился. — Кто?
— Мы не знаем, — Ольга Мещерская подошла ближе, внимательно разглядывая стол. — Но кто‑то ушёл. Или… исчез.
Игорь Краснов вдруг рассмеялся. Его смех прозвучал резко, неестественно в тишине комнаты. Он медленно повернулся к Льву, и Демидов заметил, что глаза художника блестят каким‑то пугающим огнём.
— Кажется, мы все здесь не случайно, Лев, — произнёс Краснов, растягивая слова. — И каждый получит то, что заслужил.
Его улыбка стала шире, почти маниакальной. Он провёл рукой по волосам, затем резко хлопнул в ладоши.
— О, я так рад, что попал сюда! — его голос зазвучал восторженно. — Наконец‑то правда выйдет наружу. Наконец‑то каждый ответит за свои грехи.
Марина подняла голову. Её лицо было бледным, глаза — красными от слёз.
— Вы… вы все такие же, как я, — прошептала она. — У каждого есть тайна. И скоро она станет явной.
— Возможно, — Мещерская скрестила руки на груди. — Но это не отменяет того, что вы совершили убийство.
— Хватит! — Лев ударил ладонью по столу. Звук получился резким, властным. — Мы не будем судить друг друга. Мы должны понять, как остановить это.
— Остановить? — Краснов склонил голову набок. — Разве вы не понимаете? Это нельзя остановить. Ритуал начался, и он завершится только тогда, когда каждый из нас предстанет перед своей виной.
Из коридора донёсся звук — тихий, но отчётливый. Кто‑то медленно шагал вдоль стены. Шаг. Пауза. Ещё шаг.
Все замерли, прислушиваясь. Свечи затрепетали, тени на стенах зашевелились, будто ожившие.
Лев сглотнул. Он посмотрел на гостей — на их напряжённые лица, расширенные зрачки, дрожащие руки — и понял: они уже не просто участники ужина. Они — подсудимые. И суд уже начался.
Воздух в столовой стал гуще, будто пропитался страхом. Свечи горели неровно, отбрасывая на стены тени, которые больше не подрагивали — они словно застыли в ожидании чего‑то неизбежного. Запах лаванды, прежде едва уловимый, теперь ощущался отчётливо, но приобрёл горьковатый оттенок, напоминающий запах сухих листьев на могиле.
Лев Демидов подошёл к панели внутренней связи, вмонтированной в стену рядом с камином. Его пальцы дрожали, когда он нажимал кнопку вызова охраны. Динамик затрещал, зашипел, но ответа не последовало.
— Ничего, — произнёс он, отступая на шаг. — Никого нет.
«Или они не могут ответить, — пронеслось в его голове. — Или не хотят».
Сергей Ильин достал телефон, несколько раз нажал на экран, затем сжал аппарат в кулаке.