Вячеслав Гот – Золото для мёртвых (страница 4)

Фон Берг вскочил.

– Это возмутительно! Вы намекаете…

– Я ничего не намекаю, – оборвал его Громов. – Я констатирую факты. Трое инкассаторов мертвы. Два ваших сотрудника исчезли. Золота нет. Бумаги в порядке. Это не случайность, господин фон Берг. Это система. И она работает очень аккуратно.

Он подошёл к Смирнову, который сидел белый как мел и мелко крестился под столом.

– А вы, голубчик, держитесь поближе к людям. И не пейте воду из реки, не ходите под лошадьми и не топите печку. Мало ли что.

Смирнов судорожно сглотнул.

– Я.… я ничего не знаю, господин хороший. Я только слитки считал. И подпись моя там стоит. Всё честь по чести…

– Подпись ваша, – Громов кивнул. – А чья ещё?

– Моя, Елагина, Березина и Цыплакова. Мы все расписались в журнале. Как положено.

– Журнал где?

Смирнов посмотрел на фон Берга. Тот кивнул. Кладовщик встал, на ватных ногах подошёл к шкафу, вынул толстую книгу в кожаном переплёте и положил перед Громовым.

Громов открыл нужную страницу. Четыре подписи. Цыплаков – размашисто, с нажимом. Смирнов – коряво, неграмотно. Елагин – мелким бисером, бухгалтерским почерком. И Березин – твёрдым, почти каллиграфическим росчерком.

Громов всмотрелся в последнюю подпись. Что-то в ней показалось ему знакомым. Будто он уже видел этот росчерк сегодня. Но где?

– Березин давно у вас работает? – спросил он.

– Годов пять, – ответил Смирнов. – Мужик надёжный, не пьёт, семьянин. Никогда ничего.

– Пять лет, – повторил Громов. – А до этого где служил?

– Не знаю. Он не рассказывал. Из военных, кажется, в отставке. Унтер-офицер.

Громов закрыл журнал и положил в карман.

– Я это заберу. Под расписку, разумеется.

Фон Берг дёрнулся было возражать, но передумал. Слишком серьёзным стало лицо сыщика. Слишком явным было: дело пахнет не просто кражей, а чем-то куда более страшным.

– Распишитесь, – сухо сказал он, протягивая бланк.

Громов расписался, коротко кивнул и вышел. На пороге он обернулся:

– Если Елагин или Березин найдутся – живыми или мёртвыми – немедленно сообщите в сыскную. И сами, господин фон Берг, будьте осторожны. В этой игре фигуры убирают с доски очень быстро.

На улице Громов остановился и достал папиросу. Руки слегка дрожали – от табачного голода или от злости, он и сам не понял.

Пятьсот тысяч. Трое мёртвых. Двое пропавших. Один из пропавших – охранник Березин, чья подпись стояла в журнале. Твёрдая, уверенная, каллиграфическая. Где он видел этот почерк сегодня?

Громов вынул из кармана пуговицу, найденную на пепелище, и поднёс к глазам. Форменная, министерства финансов. У охранника Монетного двора могла быть такая? Вполне. Если он служил раньше в министерстве, а потом перевёлся. Или если подрабатывал где-то ещё.

Или если пуговицу обронил тот, кто убивал.

Он спрятал пуговицу обратно и зашагал к пролётке. Теперь у него было два новых имени – Елагин и Березин. И два новых трупа, которые могли появиться со дня на час.

– На Мясницкую, – бросил он извозчику. – Адрес Елагина знаешь?

– Так точно, ваше благородие. Тут недалече.

Пролётка тронулась. А Громов всё смотрел на серое здание Монетного двора, оставшееся позади. Там, за этими стенами, кто-то очень хорошо знал, куда ушло золото. Или знал того, кто расписался за получение. Или сам расписался – чужой рукой.

Четыре подписи в журнале. Три человека мертвы или пропали. Один остался – кладовщик Смирнов, толстый, красномордый, перепуганный насмерть.

Громов подумал, что хорошо бы выставить возле его дома наружное наблюдение. Если кто-то захочет закрыть последнюю дверь – это будет сделано сегодня ночью.

Он вынул часы. Половина четвёртого пополудни. До ночи оставалось часов пять-шесть. Времени в обрез.

– Погоняй, – крикнул он извозчику. – Живо!

Лошадь рванула с места. А Громов уже прокручивал в голове следующий шаг: найти Березина, пока тот не стал третьим покойником в этом списке. Или четвёртым. Или двадцатым – кто их теперь считает, если за каждым стоит смерть.

Глава 4. Уголёк из камина

Квартира бухгалтера Елагина находилась в доходном доме купца Титова на Мясницкой – доме дорогом, с лифтом, швейцаром и прочими столичными удобствами, доступными только людям с очень приличным жалованьем.

Громов остановился у подъезда и оглядел фасад. Кирпич, лепнина, зеркальные стёкла. Бухгалтер Монетного двора получал от силы сто двадцать рублей в месяц. На такую квартиру надо было бы копить лет двадцать, не ев и не пья. А Елагин, судя по всему, не копил – жил.

– К Елагиным, – бросил он швейцару, предъявляя бляху.

Швейцар – важный, с бакенбардами, в ливрее с позументами – окинул его цепким взглядом и нехотя кивнул.

– Третий этаж, квартира семнадцать. Только их нету дома. Я уж говорил давеча полицейскому – не ночевал господин Елагин. И супруга ихняя с утра убивается, не знает, где искать.

Громов поднялся по лестнице – лифтом пользоваться не стал, привык к пешему ходу. На площадке третьего этажа пахло дорогими духами и ещё чем-то сладковатым – то ли восточными благовониями, то ли просто хорошим табаком.

Дверь в квартиру семнадцать была приоткрыта. Изнутри доносились женские рыдания и чей-то успокаивающий голос.

Громов толкнул дверь и вошёл без стука.

Прихожая поражала роскошью: зеркала в тяжёлых рамах, вешалка из морёного дуба, ковёр, в котором нога утопала по щиколотку. На вешалке – женское манто, явно соболь, и мужское пальто добротного сукна, но уже поношенное. Контраст бросался в глаза: жена одевалась у лучших портных, муж – в магазине готового платья.

– Вы кто такой? – из гостиной выскочила полная дама в кружевном капоте, с заплаканными глазами и растрёпанными волосами. – Как вы смеете врываться?!

– Сыскная полиция, надзиратель Громов, – он показал бляху. – Вы – супруга господина Елагина?

– Я.… да… – дама всхлипнула и прижала платок к глазам. – Петенька пропал! Со вчерашнего вечера! Я уж всех обзвонила, и в полицию заявляла, а они говорят – подождите, мол, может, загулял… Но Петенька никогда! Он примерный семьянин!

– Когда вы видели его в последний раз?

– Вчера утром. Он ушёл на службу, как обычно, в половине девятого. Днём звонил, сказал, что задержится – какая-то комиссия, приёмка золота, важное дело. Обещал быть к ужину. И не пришёл.

– Во сколько он звонил?

– Около двух. Я как раз обедала. Он сказал, что всё в порядке, только работы много. И голос… голос у него был какой-то странный.

– Странный? – переспросил Громов. – В каком смысле?

– Взволнованный, что ли. Или испуганный. Я ещё подумала: не случилось ли чего? Но он сказал, что всё хорошо. А сам не пришёл.

Громов прошёл в гостиную. Комната была обставлена с претензией на аристократизм: тяжёлая мебель красного дерева, бронзовые канделябры, рояль в углу. На каминной полке – множество фотографий в серебряных рамках: Елагин с женой, Елагин с какими-то важными господами, Елагин на отдыхе у моря.

Сам камин привлёк его внимание. Большой, мраморный, с чугунной решёткой. Внутри – ворох серого пепла и несколько полуобгоревших головешек.

– Топили вчера? – спросил Громов, подходя ближе.

– Да, – дама всхлипнула. – Петенька любит… любил, когда камин горит. Я вечером зажгла, думала, он вернётся, согреется… А он не вернулся.

– Во сколько зажгли?

– Часов в восемь. Потом потушила около одиннадцати, когда поняла, что уже не придёт.

Громов присел на корточки и взял кочергу. Осторожно поворошил пепел. На самом дне, под слоем золы, что-то блеснуло.

Он подцепил это что-то кончиком кочерги и вытащил наружу.

Маленький металлический уголёк. Вернее – не уголёк, а кусочек оплавленного металла, похожий на сплющенную монету. Громов поднял его, дал остыть и внимательно осмотрел.

Это была пуговица. Такая же, как та, что он нашёл утром на пепелище Косова. Форменная, министерства финансов. Только эта оплавилась в огне почти до неузнаваемости.