Вячеслав Гот – Зеркало лжёт в полночь (страница 3)

Постояв у двери ещё минуту, Хейл вернулся в восточную гостиную. Один. Никого не позвав.

Зеркало висело на месте. Трещина, о которой говорила экономка, змеилась от верхнего края почти до середины — уродливая, тёмная, похожая на кривую молнию.

Хейл подошёл вплотную. Посмотрел.

В зеркале отражалась комната. Стулья. Камин. Окна. И он сам — бледный, усталый, с поджатыми губами.

Никакой лишней женщины. Никаких свечей.

Но.

В самом низу стекла, почти у рамы, где обычный глаз не заметил бы, проступило что-то вроде отражения. Нечёткое. Расплывчатое. Буквы.

Четыре буквы.

Он нагнулся, прищурился.

Стекло было холодным — слишком холодным для комнаты, где топили камин. И под его пальцами, хотя он не касался зеркала, а только смотрел, буквы начали проступать яснее.

ЭММА

Хейл выпрямился. Отошёл на шаг. Другой.

В тот же миг буквы исчезли, словно их и не было. Зеркало стало просто зеркалом — старым, потускневшим, в трещине, которая теперь казалась обычным изъяном старого стекла.

— Вы что-то увидели, мистер Хейл? — голос прозвучал за его спиной.

Он обернулся.

В дверях стояла миссис Кроуфорд. Мёртвая три года назад. Живая бледная женщина в кресле-каталке, с пледом на коленях и соломенной шляпке, надвинутой на самые брови.

— Я не знала, что вы спустились, — сказал Хейл тем ровным тоном, каким говорят с привидениями, когда не верят в привидения.

— Никто не знает, — улыбнулась она. — Так удобнее. Я наблюдаю. Всегда наблюдаю. Хотите совет, мистер Хейл? Уезжайте. Пока не наступила полночь. Потому что гостья, которой не следовало приезжать, — это не Элинор Вуд. Это вы.

Она развернула кресло и покатилась прочь по коридору, оставляя за собой звук, похожий на шёпот.

Хейл не двинулся с места.

Он смотрел в зеркало, которое теперь показывало только его — и пустую комнату за его спиной.

Но в углу, едва заметной рябью, всё ещё дрожало имя.

ЭММА

«Найди меня», — говорило оно. Или: «Спаси меня». Или: «Ты следующий».

Он закрыл блокнот.

Полночь приближалась.

Глава 4. Запертые двери и идеальный порядок

Хейл не уехал.

Вместо этого он сделал то, чему научился за двадцать лет работы с самыми неразрешимыми делами: перестал слушать свидетелей и начал слушать комнату.

Восточная гостиная была слишком аккуратной.

Не в том смысле, что её прибрали перед приездом полиции — это было бы естественно. А в том, что она выглядела так, будто смерть мисс Вуд вообще не нарушила в ней ни порядка, ни гармонии. Стулья стояли строго по линиям воображаемого прямоугольника. Занавески — симметрично подхвачены одинаковыми кистями. Даже пепел в камине лежал ровным слоем, без единого всплеска, который неизбежно появляется, когда человек падает.

Мисс Вуд — рост пять футов четыре дюйма, вес около восьми стоунов — упала на пол. Ударилась головой о зеркало — трещина на стекле подтверждала это. И при этом не сдвинула ни одного стула? Не задела угол каминной полки? Не сбила подсвечник, стоявший на самом краю?

— Неправдоподобно, — пробормотал Хейл, становясь на колени у того места, где лежало тело.

Он достал лупу — смешной старомодный жест, но в этом доме старомодность была единственной защитой от лжи. Ковёр — персидский, плотный, с длинным ворсом. На нём отчётливо виднелись вмятины от ножек стульев. Но никаких следов волочения. Ни царапин. Ни перекрученных ворсинок.

Мисс Вуд упала, но не боролась. Не цеплялась за мебель. Не пыталась подняться.

Как будто она уже была мертва до того, как коснулась пола.

В кармане его пальто (он его снял и повесил на спинку стула у двери) зазвонил телефонный звонок — редкая в этих краях роскошь, но хозяева дома сочли нужным протянуть линию в гостевую комнату, которую отвели сыщику. Звонил доктор Морган.

— Хейл, я провёл повторное вскрытие, как вы просили.

— И?

— И вы были правы. Разрыв сердца — официальная причина. Но. — Доктор сделал паузу, которую Хейл научился распознавать как «сейчас я скажу что-то, что мне самому не нравится». — Обычно при таком диагнозе мы видим признаки сильного испуга или внезапной боли. Суженные зрачки, следы адреналина, иногда — непроизвольное мочеиспускание. Здесь ничего этого нет.

— То есть?

— То есть её сердце остановилось, но она не испугалась. Она не испытала шока. Она просто… выключилась. Как лампочка. Я такого раньше не видел, если только это не —

— Не что?

— Не что-то, что воздействовало не на тело. На разум. Я не знаю, Хейл. Я патолог, а не экстрасенс.

— А травма головы? Трещина на зеркале?

— Посмертная. Или в момент падения, когда она уже была мертва. Кровообращение остановилось раньше, чем она ударилась. И ещё одна странность: у неё на правой ладони — тонкая полоска стекла. Застряла в коже. Словно она коснулась чего-то острого и отдернула руку… но успела порезаться.

— Стекло от зеркала?

— Не знаю. Зеркало треснуло снаружи, а порез — на внутренней стороне ладони. Она что — пыталась засунуть руку в зеркало?

Доктор нервно хмыкнул и попрощался.

Хейл убрал лупу и подошёл к зеркалу вплотную. Трещина змеилась, как живая. Он осторожно провёл пальцем по краю — гладкий, без зазубрин. Не от удара головой. От удара чем-то с очень ровной поверхностью. Или с другой стороны.

Он перевёл взгляд на засов.

Вот это было особенно интересно.

Старый, кованый, тяжёлый. Чтобы задвинуть его изнутри, нужна была определённая сноровка — засов туго ходил в пазах, металл насквозь проржавел в одном месте. Хейл сам попробовал: дёрнул — не поддался. Пришлось приложить усилие, и ржавчина противно скрипнула.

— Харгрейвс, — позвал он.

Дворецкий возник мгновенно, словно стоял за дверью всё это время.

— Да, сэр?

— Вы говорили, дверь была заперта изнутри. Вы пробовали открыть её до того, как позвали Уилкинса?

— Разумеется, сэр. Я же не дурак, чтобы сразу ломать хозяйское добро.

— И она не поддалась?

— Ни на миллиметр.

— А после того, как выломали дверь, засов оставался в запертом положении?

Харгрейвс замялся. Всего на секунду. Но Хейл заметил.

— Нет, сэр. Когда Уилкинс высадил дверь, засов выскочил из скобы. От удара. Я не успел посмотреть, был ли он задвинут до того, как мы вломились.

— Понятно.

Хейл отошёл от двери, сделал вид, что разглядывает потолочную лепнину. Но думал он о другом.