Вячеслав Гот – Зеркало лжёт в полночь (страница 4)

Если дверь была заперта изнутри, то убийца — если это было убийство — должен был находиться в комнате. Но следов борьбы нет. Мисс Вуд не сопротивлялась. Не кричала. Умерла спокойно, даже удивлённо — как сказал Харгрейвс, «с лицом человека, который увидел то, чего не ожидал».

Если убийца вышел из комнаты после её смерти — как? Через окно? Но окна заперты изнутри, и шпингалеты старые, тугие. На них — нет свежих царапин. Никто не открывал их по меньшей мере месяц, судя по пыли на отливах.

Остаётся дверь.

Но дверь была заперта изнутри.

— Кто-то задвинул засов после того, как вышел, — сказал Хейл вслух.

— Это невозможно, сэр, — почти обиженно отозвался Харгрейвс. — Засов с этой стороны не задвинешь. Только изнутри комнаты.

— А если изнутри комнаты находился не человек?

Харгрейвс побледнел. Сразу — до той синевато-серой бледности, которая бывает у стариков, когда они сталкиваются с тем, во что всегда боялись верить.

— Вы говорите о зеркале, — прошептал он.

— Я говорю о физике, — резко ответил Хейл. — О рычагах, нитях, магнитах и прочих старых фокусах. Я говорю о том, что в доме, где все лгут, замок тоже может врать.

Он оставил дворецкого у двери и снова обошёл комнату — медленно, сантиметр за сантиметром. Рамы окон. Карниз. Плинтусы. Каминная решётка.

И нашёл.

На внутреннем откосе окна, выходящего в сад, чуть выше уровня человеческого роста — крошечное отверстие. Просверлено под углом, почти незаметно, заткнуто комочком серого воска. Хейл выковырял воск кончиком ножа. За отверстием — пустота. Полость в кирпичной кладке.

— Что там? — спросил Харгрейвс, не решаясь подойти ближе.

— Там была нить, — сказал Хейл. — Или леска. Проходит снаружи, тянется к засову. Человек снаружи дёргает — засов задвигается. Элементарно.

— Но снаружи — сад. И кто-то должен был стоять у окна. Мы бы увидели следы.

— Увидели. Посмотрите на газон под этим окном.

Харгрейвс подошёл к стеклу, всмотрелся.

Трава была примята. Не сильно — но достаточно, чтобы понять: здесь кто-то стоял. Долго. Не шевелясь. Возможно, смотрел внутрь.

— Боже мой, — выдохнул дворецкий. — Значит, это было убийство.

— Или самоубийство с подготовкой, — спокойно ответил Хейл. — Или несчастный случай, который кто-то постарался выдать за убийство. Или убийство, которое кто-то постарался выдать за несчастный случай. Пока рано.

— А зеркало? — не унимался Харгрейвс. — Отпечаток ладони изнутри? Трещина? Буквы, которые вы видели?

— Зеркало — это улика, — сказал Хейл. — Но не та, которую можно предъявить в суде. Судьи не верят в говорящие стёкла.

— А вы?

Хейл помолчал. Потом снял с руки перчатку и медленно провёл ладонью по холодной поверхности зеркала. Стекло отозвалось едва слышным вибрирующим звуком — то ли вздохом, то ли смешком.

— Я верю фактам, — ответил он. — А факты таковы: в этой комнате кто-то умер. И эта смерть не была ни естественной, ни случайной. Каждое «слишком» в этой комнате — слишком чисто, слишком тихо, слишком правильно — кричит о том, что здесь постаралась чья-то рука.

Он надел перчатку обратно и взял со стула пальто.

— Передайте хозяевам, — сказал он на прощание Харгрейвсу, — что завтра утром я буду задавать вопросы. Всем. И тем, кто уже ответил, и тем, кто до сих пор молчал. Особенно тем, кто молчал.

Он вышел, но на пороге задержался на секунду, обернувшись:

— И скажите им, что засов — это не главная загадка. Главная загадка — почему мёртвая женщина в запертой комнате улыбалась.

Улыбалась так, будто наконец-то получила ответ на вопрос, который боялась задать.

Дверь за ним закрылась с мягким щелчком — почти вежливым, почти издевательским.

В гостиной снова стало тихо.

Зеркало ждало следующую полночь.

Глава 5. Сыщик прибывает на рассвете

Артур Хейл не любил прибывать на рассвете.

Рассвет в английской провинции — время не для сыска, а для поэтов и священников. Всё слишком мягко, слишком розово, слишком пахнет мокрым плющом и утренней ложью. Ложь, замешанная на росе, кажется правдой даже самому опытному глазу.

Но поезд из Лондона прибыл в Харроугейт в пять сорок семь, а наёмный экипаж (дом Кроуфордов не снизошёл до того, чтобы прислать автомобиль) тащился по разбитой просёлочной дороге целых сорок минут. Хейл успел выпить остывший кофе из термоса, перечитать записку от начальника — «Дело деликатное. Семья старинная. Не шуми.» — и составить в уме первый список вопросов.

К воротам усадьбы они подъехали ровно в шесть тридцать.

Солнце только-только коснулось верхних окон западного фасада. Дом стоял серый, замшелый, с видом человека, который проснулся с похмелья и не помнит, что натворил вчера вечером. Хейл вышел из экипажа, расплатился с возницей и минуту просто стоял на гравийной дорожке, вглядываясь в особняк.

Первое правило сыщика Хейла: ни в коем случае не восхищаться архитектурой. Архитектура — это застывшая психология владельцев. Если дом красив, хозяин тщеславен. Если дом угрюм — хозяин что-то скрывает. Если дом слишком стар для своего возраста — значит, его не раз перестраивали, и под каждым новым слоем штукатурки лежит старый скелет.

Дом Кроуфордов был угрюм. Чрезмерно угрюм. Карнизы нависали над окнами, как брови стареющего тирана. Входная дверь — дубовая, окованная чернёным железом — была открыта, но за ней стояла тишина. Не та уютная тишина спящего дома, а та — насторожённая, с поджатыми губами, которая бывает в комнате, где только что замолчали, потому что вошёл чужой.

Его встретил дворецкий.

Харгрейвс — Хейл запомнил имя сразу, имена он запоминал всегда — был из тех старых слуг, что делают честь профессии. Выправка офицера, лицо игрока в покер, руки сложены на животе с таким достоинством, словно под ними лежала государственная тайна.

— Мистер Хейл? — спросил дворецкий, не столько спрашивая, сколько утверждая.

— Да. Вы, должно быть, Харгрейвс.

— К вашим услугам, сэр. — Лёгкий поклон, ни дюймом ниже необходимого. — Я провожу вас в комнату. Полицейский врач уже здесь, доктор Морган. Тело пока не увозили — по вашему требованию, как я понял.

— По-моему. И по требованию здравого смысла. Где это произошло?

— В восточной гостиной, сэр. Прошу за мной.

Они пошли по длинному коридору с высокими потолками и стенами, обитыми тканью цвета запёкшейся крови. Хейл отмечал про себя детали: три портрета на лестничной клетке — все мужчины с одинаковым выражением лица, будто их рисовали с одного и того же трупа. Запах пчелиного воска и лаванды — слишком сильный для дома, где только что умер человек. И ни одного звука из верхних комнат, хотя час был ранний и обитатели уже должны были проснуться.

— Они знают, что я приехал? — спросил Хейл.

— О да, сэр. — Харгрейвс не обернулся. — Они знают всё, что происходит в доме. Обычно — раньше, чем это происходит.

— Зловещее заявление.

— Правдивое, сэр. В этом доме это редкость.

Восточная гостиная встретила его запахом пыли и чего-то сладковато-приторного — духов? Ладана? Или того особого амбре, которое оставляет после себя смерть, если она была неспешной и любопытной?

Хейл остановился на пороге, не входя.

Осмотрел комнату. Двери. Окна. Расположение мебели. И, конечно, зеркало.

Оно висело на восточной стене — огромное, в потемневшей серебряной оправе, с едва заметной рябью на поверхности, как у старого пруда. Трещина от верхнего края почти до середины — свежая, без пыли в изломах. На уровне человеческого роста — смазанный отпечаток. Не пальца — всей ладони. И отпечаток этот был с внутренней стороны.

— Вы это видели? — спросил Хейл, не оборачиваясь к доктору Моргану, который стоял у камина, перебирая что-то в саквояже.

— Видел, — буркнул доктор. — Не объяснил. И вам не советую пытаться. У нас тут, знаете ли, атмосфера. Не Лондон.

— Я заметил.

Хейл вошёл.

Он подошёл к телу медленно, не торопясь. Мисс Вуд лежала на боку, правая рука вытянута к зеркалу — пальцы почти касались стекла. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Даже удивлённое — но удивление было не испуганным, а скорее радостным. Как у человека, который наконец-то получил подтверждение своей самой безумной догадке.

«Она ждала этого, — подумал Хейл. — Она знала, что умрёт. Или не знала — но допускала. И приехала всё равно».

Он опустился на корточки, разглядывая руки покойной. Правую — с тонким порезом на подушечке указательного пальца. Левую — с обручальным кольцом? Нет. Простое серебряное колечко с крошечным камнем в полкарата. Не обручальное. Памятное.