Вячеслав Гот – Зеркало лжёт в полночь (страница 1)

Вячеслав Гот

Зеркало лжёт в полночь

Глава 1. Зеркало в восточной гостиной

Восточная гостиная в доме Кроуфордов была единственной комнатой, которую никогда не проветривали по утрам.

Не потому, что боялись сырости. И не потому, что старый дворецкий Харгрейвс страдал ревматизмом. Просто сама комната не любила свежего воздуха. Она предпочитала запах пыльных портьер, воска с примесью лаванды и того неуловимого, сладковатого дыхания, которое появляется в местах, где слишком долго врали.

Гостям говорили, что зеркало привезли из Кашмира в конце прошлого века. Якобы оно принадлежало радже, который велел оправить его в потемневшее серебро с выщербленными рубинами. Правда была иной: зеркало купил дед нынешнего хозяина на распродаже обанкротившегося театра. Но легенда прижилась, как плющ к фасаду — без неё дом выглядел бы голым.

Само зеркало висело на восточной стене, напротив высокого стрельчатого окна. Днём оно работало как всякое приличное зеркало: отражало с достоинством и умеренной лестью. В сумерках начинало хитрить — удлиняло тени, прятало углы. Но настоящим оно становилось в полночь.

В полночь зеркало говорило правду.

Экономка Мэри Блэквуд, прослужившая в доме тридцать семь лет, клялась, что однажды увидела в нём не своё отражение, а лицо женщины, умершей за два дня до того. Дворецкий Харгрейвс называл это «желудочным расстройством». Но сам после девяти вечера к восточной гостиной не приближался.

— Зеркало не лжёт намеренно, — объяснял хозяин дома, старый Эдмунд Кроуфорд, тем немногим гостям, кому решался показывать семейную реликвию. — Просто оно устаёт к ночи. Как и все мы.

Он усмехался при этих словах. Улыбка у него была нехорошая — слишком быстрая и слишком короткая, будто он постоянно спохватывался, что выдал лишнее.

В тот вечер в доме ждали гостью по рекомендации. Мисс Элинор Вуд, тридцать два года, не замужем, скромного достатка, но с отличными рекомендациями от викария из Суссекса. Она должна была помогать миссис Кроуфорд разбирать семейный архив — старые письма, счета, а возможно, и нечто более деликатное. Миссис Кроуфорд болела уже третий год и редко спускалась к обеду.

Элинор прибыла вечерним поездом. Её встретили без особого радушия, но с безупречной вежливостью. Ужин подали ровно в восемь. Говорили мало. Слишком мало.

«Она слишком тихая, — подумала про себя экономка, наливая суп. — Тихие никогда не задерживаются в этом доме».

Мисс Вуд продержалась четыре дня.

На пятый её нашли мёртвой в восточной гостиной.

Нашёл Харгрейвс, когда нёс утренний чай. Двери были заперты изнутри — на старый засов, который открывался только грубой силой. Окна закрыты на шпингалеты. Комната внутри — пальцем не тронута: стулья стоят ровно, ковёр не сбит, пустая чашка на подоконнике.

Никаких следов борьбы.

Мисс Вуд лежала на боку у самого зеркала, правая рука вытянута вперёд, пальцы касаются стекла. Лицо спокойное. Даже удивлённое.

Смерть наступила от разрыва сердца. Так потом скажет доктор Морган. Ни яда, ни ран, ни удушья. Сердце просто остановилось. Как будто кто-то щёлкнул пальцами.

Но полицейский врач, молодой и въедливый, заметил то, что остальные поначалу пропустили.

На зеркале, примерно на уровне головы мисс Вуд, был отпечаток ладони.

Ладони, которой не существовало в комнате.

Потому что отпечаток был с внутренней стороны стекла.

В тот же день в дом Кроуфордов прибыл сыщик. Скромный, негромкий, с лицом человека, который никогда не удивляется — и никогда не верит первому объяснению.

Его звали Артур Хейл. И он терпеть не мог эту комнату с первой минуты.

Не потому, что там умерла женщина.

И не потому, что хозяева лгали ему ещё до того, как он успел задать первый вопрос.

А потому, что зеркало, когда он вошёл, отражало всех присутствующих — и одного лишнего человека в углу.

Лишний стоял молча. И улыбался.

В точности как старый Эдмунд Кроуфорд.

Который в этот момент сидел к зеркалу спиной.

Глава 2. Полночь любит молчаливых

— Вы уверены, что дверь была заперта изнутри?

Вопрос сыщик Хейл задал дворецкому уже в третий раз. Не потому, что плохо слышал или сомневался в памяти пожилого слуги. Просто в деле, где все улики указывают на естественную смерть, а здравый смысл кричит о несчастном случае, начинаешь цепляться за мелочи. Засов — хорошая мелочь. Тяжёлая, кованая, с выщербленной ручкой. Такая не задвинется сама собой и не выпадет от сквозняка.

— Заперта, сэр, — Харгрейвс стоял навытяжку, но в уголках его губ затаилось нечто похожее на старческую усмешку. — Я пробовал плечом. Не поддалась. Пришлось звать Уилкинса из конюшни.

— Уилкинс — это?

— Грум. Парень здоровый, с ним и выломали. Точнее, он выломал. Я только держал свечу.

— И окна? — Хейл обвёл взглядом высокие стрельчатые проёмы. — Все три?

— Все три заперты. Я проверил лично, пока ждал доктора. Шпингалеты тугие, старые. Мисс Вуд не могла бы их закрыть снаружи, даже если б очень захотела.

— А если изнутри?

Харгрейвс соизволил на секунду задуматься.

— Изнутри — могла. Но зачем ей запираться в чужой гостиной в полночь, чтобы умереть от разрыва сердца? Простите, сэр, но это уже не моя компетенция. Я не сыщик.

— Вы сказали «в полночь». Почему вы решили, что это случилось именно в полночь?

— Не решил, сэр. Догадался. — Дворецкий кивнул на зеркало. — Оно так работает. У нас в доме все знают. В полночь оно показывает правду. Иногда — слишком страшную. Видимо, мисс Вуд её не пережила.

Хейл помолчал. Потом достал из кармана маленький блокнот в коричневой коже и аккуратно, чуть-чуть наклонив голову, записал: «полночь — правда — смерть».

— Хорошо, — сказал он. — Пришлите ко мне остальных. По одному.

Первой вошла экономка.

Мэри Блэквуд была из тех женщин, которые рождаются в возрасте пятидесяти лет и умирают в семидесяти, ни разу не изменив выражения лица. Круглое, бледное, как ирисовая лепёшка, лицо. Глаза светлые, почти прозрачные. Руки сложены на фартуке. Она выглядела так, будто смерть в гостиной была мелким бытовым неудобством — на уровне засорившейся раковины.

— Мэри, вы нашли тело.

— Я его не нашла, сэр. Харгрейвс нашёл. Я просто подошла на крик.

— И что вы увидели?

— То, что положено. Мёртвую девушку. Зеркало. Запертую дверь.

— Что-нибудь необычное?

Экономка помедлила. Ей не нужно было долго думать — она просто решала, стоит ли говорить правду. Такая манера выдает человека, который привык взвешивать каждое слово.

— Отражение, — наконец произнесла она. — Когда я заглянула в дверь, в зеркале было не то, что в комнате.

— А именно?

— Там горели свечи. На камине. Две. В комнате же было темно — мисс Вуд лежала в темноте. Свечей никто не зажигал. И окна… в отражении окна были целыми.

— Целыми?

— Стекло целое, сэр. Без трещин. — Она слегка усмехнулась, впервые за разговор. — А днём, когда приехала полиция, на зеркале обнаружилась трещина от верхнего края до середины. Доктор сказал, будто мисс Вуд ударилась головой, падая. Но в ту минуту, когда я смотрела, трещины не было. Зеркало показывало комнату до того, как что-то случилось.

— Или после, — тихо сказал Хейл.

— Простите, сэр?

— Или после того, как зеркало само что-то сделало.

Экономка посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула, поправила наколку на седых волосах и вышла — бесшумно, как привидение, которое слишком долго терпит общество живых.

Следующей была старшая дочь Кроуфордов, Кларисса.

Она вошла решительно, села без приглашения, положила ногу на ногу. Ей было под сорок, но она носила свои годы как награду — с вызовом и достоинством. Единственная из всей семьи, кто не побоялся спуститься в гостиную после того, как тело увезли.