Вячеслав Гот – Я сорвал план Гитлера (1941) — и изменил всё (страница 7)

Я стоял под звездами, пьяный от победы, и верил, что только что выиграл войну.

Это было лучшее мгновение в моей жизни.

И последнее, когда я был уверен, что контролирую ситуацию.

ГЛАВА 5. СДВИГ

Москва встретила нас хмурым, дождливым утром.

Нас везли в штабном автобусе с зашторенными окнами – Бурмина, меня, троих бойцов из группы, включая Егорова. Остальных оставили в прифронтовом госпитале. Раненые, говорили нам. Пусть подлечатся.

Я сидел у окна, раздвинул край шторки, смотрел на улицы. Они были почти пустынными – только военные машины, редкие прохожие в плащах, мешки с песком у витрин. Москва июля 1941-го выглядела так, как я и ожидал: напряженной, притихшей, готовящейся к обороне.

И всё же что-то было не так.

Я не мог уловить этого сразу – слишком много впечатлений обрушилось на меня за последние сутки. Допросы в штабе армии, где меня слушали с недоверием, пока не привели пленного фон Арнима. Потом – срочная переброска в Москву, шифровка от кого-то из высоких чинов, ночь в трясущейся машине, беглые завтраки на полустанках.

Только сейчас, вглядываясь в московские улицы, я начал чувствовать: что-то сместилось.

– Егоров, – позвал я тихо. – Ты в Москве бывал раньше?

Сержант, сидевший напротив с забинтованной рукой, кивнул.

– Бывал, товарищ старший лейтенант. В тридцать девятом, перед самой финской.

– А ничего не кажется тебе… странным?

Егоров посмотрел в окно, пожал плечами.

– Война, – сказал он. – Всё к обороне готовят. Вон, зенитки на крышах поставили.

Я промолчал. Зенитки – это было нормально. Но что-то еще, что-то неуловимое, не давало мне покоя. Может быть, вывески? Названия улиц? Я не мог понять.

Автобус свернул на Лубянку.

Нас приняли быстро – быстрее, чем я ожидал.

Бурмин ушел наверх, оставив меня в небольшой комнате на втором этаже. Стол, стул, портрет Сталина на стене. Всё как в кино про НКВД. Я сидел, смотрел на портрет и думал о том, что сейчас скажу.

Мой план – рассказать правду – казался безумным еще неделю назад. Теперь, после успеха операции «Фантом», у меня был кредит доверия. Я захватил немецкого генерала. Я доказал, что мои знания работают.

Но как объяснить, откуда я знаю то, что знаю?

Дверь открылась. Вошел Бурмин, а с ним – человек в хорошо сидящем костюме, с усталым лицом и цепкими, немигающими глазами. Без формы, но я сразу понял: высокий чин.

– Товарищ Ковалев, – сказал Бурмин, – это полковник Серебровский. Из особого отдела НКВД. Он будет вести ваше дело.

Полковник сел напротив, положил на стол папку.

– Рассказывайте, – сказал он без предисловий. – Всё. С самого начала.

И я рассказал.

О том, как очнулся в теле Ковалева у костра. О том, что знаю будущее – не потому, что угадываю, а потому что уже жил в нем. О датах, операциях, сражениях, которые еще не случились. О том, что пришел сюда, чтобы изменить ход войны.

Серебровский слушал, не перебивая. Иногда делал пометки в блокноте. Когда я закончил, он закрыл папку и спросил:

– Если вы из будущего, скажите: когда закончится война?

– В мае сорок пятого, – ответил я. – Девятого мая. После того как наши войска возьмут Берлин.

– А кто возьмет Берлин?

– Маршал Жуков. Первый Белорусский фронт.

Серебровский переглянулся с Бурминым.

– В вашем будущем, – сказал он медленно, – Жуков – командующий фронтом?

– Да. А до этого – начальник Генштаба, потом командующий Резервным фронтом, потом Ленинградским, потом – Сталинградским.

– В нашем настоящем, – сказал Серебровский, – Жуков с января – командующий Киевским Особым военным округом. Генштабом командир не он.

Я пожал плечами.

– Так и было. До войны он командовал Киевским округом. А потом, когда начнется…

Я запнулся.

– Когда начнется что? – спросил Серебровский.

– Когда начнется война. Он станет начальником Генштаба в конце июля.

Серебровский посмотрел на меня странно. Потом открыл папку, достал лист бумаги, протянул мне.

– Прочитайте.

Я взял лист. Это была копия приказа о назначениях от 20 июля 1941 года. Я пробежал глазами строчки.

Генерал-лейтенант Жуков Г.К. – командующий Резервным фронтом.

Я перечитал еще раз.

Командующий Резервным фронтом.

Не начальник Генштаба. Не Сталинградский фронт. Резервный.

Я поднял глаза на Серебровского.

– А начальник Генштаба? – спросил я.

– Шапошников.

Я замер.

В моей памяти Шапошников действительно возглавил Генштаб в конце июля 1941-го. Но Жуков должен был сменить его через несколько дней. Или нет?

Я попытался восстановить хронологию. Август 1941-го. Жуков – начальник Генштаба. Он разрабатывает план обороны Москвы. Он настаивает на оставлении Киева, спорит со Сталиным, теряет пост, но потом спасает Ленинград.

В этой реальности Жуков – командующий Резервным фронтом. Это тоже было в истории. Но – позже. После того, как его снимут с Генштаба.

– Это не совпадает, – сказал я медленно. – В моей памяти Жуков стал начальником Генштаба в конце июля. А потом, после спора о Киеве, его перевели на Резервный фронт. В конце августа.

– В нашей реальности, – сказал Серебровский, – Жуков не был начальником Генштаба. И спора о Киеве не было.

Я почувствовал, как холодная волна поднимается от позвоночника к затылку.

– Как это – не было?

– Не было, – повторил Серебровский. – Киев обороняли. Оставили город только девятнадцатого сентября. Но спора о том, оставлять его или нет, в Ставке не было. Жуков в это время командовал Резервным фронтом под Ельней.

Я сидел, чувствуя, как мир подо мной начинает качаться.

Это были мелочи. Назначения, даты, фамилии. Но если Жуков не был начальником Генштаба в конце июля, если не было его знаменитого спора со Сталиным о Киеве – значит, история уже изменилась.

Я изменил её?

– Это из-за меня? – спросил я, не скрывая растерянности. – Из-за операции «Фантом»?