Вячеслав Гот – Я сорвал план Гитлера (1941) — и изменил всё (страница 8)

Серебровский пожал плечами.

– Не знаю. Но мы проверили все, что вы говорили раньше. Ваши прогнозы на ближайшие дни сбывались. А теперь вы говорите, что реальность не совпадает с вашей памятью.

– Не совпадает, – подтвердил я.

– Значит, либо ваша память вас подводит, либо… – Серебровский помолчал, – либо вы изменили прошлое, и теперь оно меняет вас.

Меня поселили в небольшой комнате в здании на Лубянке.

Не тюремная камера, но и не гостиница. С охраной у двери. Бурмин сказал, что это для моей безопасности. Я не стал спорить.

Первым делом я попросил сводки Совинформбюро.

Бурмин принес их через час – подшивку за последние две недели. Я сел за стол и начал читать, замирая на каждой строчке.

«В районе Смоленска продолжаются ожесточенные бои…»

Это было нормально. Смоленское сражение в моей памяти длилось два месяца.

«Наши войска оставили город Кричев после упорных боев…»

Кричев. Я помнил это название. В моей истории Кричев пал в августе. Здесь – в июле.

«В районе Ельни наши войска ведут успешные оборонительные бои…»

Ельня. В моей памяти под Ельней в августе-сентябре была наступательная операция, первый успех Красной Армии. Здесь, в сводке, было просто «оборонительные бои».

Я отложил подшивку. Сердце колотилось где-то в горле.

– Что-то не так? – спросил Бурмин, сидевший в углу.

– Даты, – сказал я. – События сдвинулись. Кричев пал раньше. Ельнинская операция… ее еще нет.

– Может, вы просто ошибаетесь?

Я покачал головой. Я не мог ошибаться. Смоленское сражение, Ельнинская операция – я писал о них в диссертации, знал каждую дату, каждую дивизию.

– Есть что-то еще? – спросил я. – Какие-то новости, которых я не видел?

Бурмин помедлил, потом достал из кармана газетную вырезку.

– Вчерашняя сводка. Прочитайте.

Я взял вырезку. Совинформбюро, 22 июля 1941 года.

«В ночь на 22 июля немецкая авиация предприняла налет на Москву. В результате бомбардировки пострадали несколько жилых кварталов. Силами ПВО сбито 12 самолетов противника…»

Я опустил бумагу.

Первый налет на Москву в моей памяти был 21 июля. Здесь – 22-го. Разница в один день. Мелочь. Но такие мелочи накапливались.

– Что еще? – спросил я. – Какие еще изменения?

Бурмин покачал головой.

– Мы не знаем, что было в вашем будущем. Мы можем только сравнивать с тем, что знаем сами. А мы знаем только эту реальность.

Я встал, прошелся по комнате.

– Мне нужно больше информации. Сводки с фронтов. Данные разведки. Оперативные карты.

– Зачем?

– Чтобы понять, насколько всё изменилось.

Бурмин посмотрел на меня долгим взглядом.

– Хорошо, – сказал он. – Я достану. Но вы должны понимать, Ковалев: если ваши знания больше не работают, ваша ценность для нас…

– Я понимаю, – перебил я. – Но мои знания работают. Просто… реальность сместилась. Нужно понять, в какую сторону.

Остаток дня я провел над картами и сводками.

Бурмин принес всё, что смог собрать: оперативные карты Западного фронта, донесения разведки, перехваты немецких радиограмм.

Я сравнивал, сверял, пытался найти систему.

Кричев пал на неделю раньше, чем в моей памяти. Могилев – на три дня позже. Немецкие танковые клинья продвинулись на восток быстрее, но их фланги отставали сильнее.

Это было похоже на то, как если бы кто-то взял мою историю и немного сжал её, как гармошку. Одни события ускорились, другие замедлились.

Я наткнулся на странность в оперативной карте.

На ней был обозначен населенный пункт, которого – я был уверен – не должно было быть на картах 1941 года. Небольшой поселок восточнее Минска, с названием, которое я никогда не встречал в архивных документах.

– Бурмин, – позвал я. – Что это?

Он подошел, посмотрел.

– Ново-Борисов? – он пожал плечами. – Поселок. Основан в тридцатых. А что?

– В моей реальности его не было.

Бурмин помолчал.

– Может, вы просто не обращали внимания?

– Я три года изучал карты Западного фронта. Я знал каждый населенный пункт. Этого поселка там не было.

Бурмин сел напротив.

– Что вы хотите сказать? Что изменилась не только история, но и география?

– Я не знаю, – ответил я. – Я знаю только, что мир вокруг меня перестал быть тем миром, который я знал.

Я отодвинул карту, закрыл глаза.

В голове шумело. Успех операции «Фантом», который я считал началом великих побед, теперь казался мне точкой, где реальность свернула не туда. Я изменил прошлое – и прошлое начало меняться само. Непредсказуемо. Неуправляемо.

– Что вы будете делать? – спросил Бурмин.

Я открыл глаза.

– Мне нужно понять, что еще изменилось. И почему.

– А если изменения продолжатся?

Я посмотрел на него. Впервые с тех пор, как оказался в этом времени, я почувствовал настоящий страх. Не страх смерти на войне – к нему я уже почти привык. А страх перед неизвестностью. Перед тем, что мое знание, мое единственное оружие, может оказаться бесполезным.

– Если изменения продолжатся, – сказал я, – то очень скоро я перестану быть тем, кто знает будущее. И стану просто еще одним офицером на этой войне.

– Это плохо?

– Это катастрофа, – ответил я. – Потому что без знания будущего у меня нет способа выиграть эту войну. А без победы… – я замолчал, вспомнив слова, которые сказал Бурмину в ту первую ночь. – Без победы миллионы умрут.

В комнате повисла тишина.

Я сидел, смотрел на карту с незнакомым поселком, и впервые задумался о том, что, возможно, я не спасаю прошлое. Возможно, я его уничтожаю.