Вячеслав Гот – Я сорвал план Гитлера (1941) — и изменил всё (страница 9)

Ночью мне не спалось.

Я лежал на жесткой койке, смотрел в потолок и перебирал в памяти всё, что знал о 1941 годе. Смоленск, Киев, Одесса, Ленинград. Каждая дата, каждая операция, каждое имя.

И чем больше я вспоминал, тем больше сомневался.

Была ли операция под Ельней в моей памяти? Была. А здесь? Здесь пока нет. Но, может быть, она просто сдвинулась по срокам?

Был ли поселок Ново-Борисов в реальных картах? Я не мог вспомнить. Может быть, был. Может быть, моя память просто дала сбой.

Я сел на койке, обхватив голову руками.

«Ты историк», – сказал я себе. – Ты привык работать с фактами. А сейчас у тебя нет фактов. Есть только ощущения. И страх.

Я встал, подошел к окну.

Лубянка в ночи была темной, безжизненной. Только где-то вдалеке, за крышами, шарили прожекторы – ждали новой бомбежки.

Я смотрел на эти лучи и думал о том, что сказал мне Серебровский.

Вы изменили прошлое – и теперь оно меняет вас.

Что, если это правда? Что, если каждое мое действие в этом времени создает новую реальность, которая расходится от точки бифуркации, как круги по воде? И чем дальше, тем сильнее эти круги, тем меньше я узнаю мир вокруг?

Я изменил историю. Я захватил немецкого генерала. Я предотвратил – или, наоборот, приблизил – какие-то сражения. Я спас жизни, которые должны были погибнуть.

Но какой ценой?

Я думал о миллионах, которых хотел спасти. А что, если мои действия приведут к тому, что погибнет еще больше? Что, если новая реальность, которую я создаю, окажется хуже старой?

– Победы уже не будет, – прошептал я в темноту.

Эти слова, которые казались мне просто эффектным названием для книги, теперь звучали как приговор.

Я стоял у окна, смотрел на прожекторы, и впервые с тех пор, как оказался в этом времени, не знал, что делать дальше.

Мои знания, моя единственная сила, оказались ненадежными. История ускользала от меня, как вода сквозь пальцы.

Я изменил прошлое. И прошлое, словно живой организм, начало сопротивляться.

Вопрос был только в том, кто победит в этой борьбе – я или время, которое я пытался переписать.

ГЛАВА 6. ЧУЖАЯ ВОЙНА

Мне потребовалось три дня, чтобы убедиться окончательно.

Три дня я просидел в комнате на Лубянке, изучая оперативные сводки, карты, донесения разведки. Бурмин приносил всё новые и новые документы, и с каждым часом картина становилась всё страшнее.

Это была не та война, которую я знал.

Начнем с того, что в моей памяти к концу июля 1941 года линия фронта стабилизировалась на рубеже Великие Луки – Смоленск – Гомель. Немцы, измотанные непрерывным наступлением, переходили к обороне, чтобы перегруппироваться перед броском на Москву.

Здесь всё было иначе.

– Смотрите, – сказал я Бурмину, разворачивая карту на столе. – В вашей реальности немцы к двадцать пятому июля вышли к Ярцеву и Ельне. Это сто пятьдесят километров от Вязьмы.

– И что? – Бурмин склонился над картой.

– В моей реальности они были там же. Но разница в том, что здесь они не остановились.

Я ткнул пальцем в южное направление.

– Гомель. В моей памяти он пал в середине августа. Здесь, судя по сводкам, его возьмут через неделю. Раньше на две недели.

– Это плохо?

– Это очень плохо, – ответил я. – Потому что Гомель – это ключ к Киеву. Если немцы возьмут его раньше, они смогут замкнуть кольцо вокруг Юго-Западного фронта еще до того, как Ставка успеет отдать приказ об отступлении.

Бурмин молчал, вглядываясь в карту.

– Но это еще не всё, – продолжил я. – Севернее Ленинграда. Здесь, – я провел пальцем по карте от Луги до Петрозаводска. – Финны должны были остановиться на старой границе. В моей истории они не пошли дальше, ограничившись блокадой с севера. А теперь посмотрите на сводки разведки.

Я достал донесение, протянул Бурмину.

– Финские части форсировали Свирь. Они наступают на Медвежьегорск. Этого не должно было случиться.

– Почему?

– Потому что Маннергейм не хотел идти дальше. Он считал, что война – это возвращение утраченных территорий, а не завоевание России. Но здесь…

Я замолчал, пытаясь понять, что именно изменилось. В моей памяти финны действительно форсировали Свирь, но только в 1944 году, когда началось их контрнаступление. В 1941-м они остановились на рубеже, который Маннергейм назвал «границей трех перешейков».

Здесь же финские дивизии рвались к Кировской железной дороге, грозя перерезать последнюю ниточку, связывающую Ленинград с Большой землей.

– Это не просто сдвиг дат, – сказал я, откидываясь на спинку стула. – Это изменение стратегии. Кто-то заставил их действовать иначе.

– Кто? – спросил Бурмин.

– Я не знаю. Но это не могло произойти само собой.

На четвертый день Серебровский принес мне радиоперехват, который заставил меня забыть обо всех предыдущих странностях.

– Читайте, – сказал он, протягивая лист бумаги.

Я взял. Это был перехват немецкой радиограммы, частично расшифрованный. Большая часть текста оставалась зашифрованной, но несколько фраз были прочитаны:

«…операция "Тайфун" переносится…»

«…ожидание подхода резервов…»

«…сроки пересмотрены в соответствии с новой директивой…»

Операция «Тайфун».

В моей памяти это было кодовое название наступления на Москву, которое началось 30 сентября 1941 года.

Но сейчас было 28 июля.

На два месяца раньше.

Я перечитал перехват еще раз, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Может быть, это просто подготовка? Может быть, «Тайфун» означало что-то другое?

Но я знал. Знал так же твердо, как знал свое имя. Операция «Тайфун» – это битва за Москву. И если немцы начинают её в июле…

– Это невозможно, – сказал я вслух. – У них нет резервов. Танковые группы не перегруппированы. Пехота отстала. Если они начнут наступление на Москву сейчас, их фланги будут открыты. Это самоубийство.

– Значит, они не начнут? – спросил Серебровский.

– Я не знаю, – ответил я. – В моей реальности – нет. В этой… – я посмотрел на перехват, – в этой они, кажется, готовятся.

– Вы говорили, что знаете планы противника, – голос Серебровского был ровным, но я чувствовал в нем металл. – Говорили, что можете предсказывать их действия. Что изменилось?

Я поднял на него глаза.

– Всё изменилось, товарищ полковник. Мои знания больше не работают. История пошла по другому пути.

Серебровский помолчал.

– Это из-за операции «Фантом»?