Вячеслав Гот – Я сорвал план Гитлера (1941) — и изменил всё (страница 6)

– Отходим! – заорал я. – По плану!

План был прост: после захвата уходить в лес, где в двух километрах нас ждали лошади. Мы готовили этот маршрут три дня, зная каждую тропу.

Мы побежали, волоча тяжелое тело генерала. Я слышал за спиной крики, стрельбу, но не оборачивался. Только вперед, в лес, в спасительную темноту.

Мы оторвались через час.

Немцы не стали преследовать нас вглубь леса – видимо, побоялись засад. Мы остановились в овраге, поросшем ольхой. Бойцы падали на землю, хватая ртом воздух. Егоров сидел, привалившись к стволу дерева, и тихо смеялся.

– Живой, – сказал он, кивая на генерала, которого мы бросили на плащ-палатку. – Товарищ старший лейтенант, мы его взяли. Живого!

Я подошел к пленному.

Он был без сознания, лицо залито кровью, но дышал. Генерал-полковник. Командующий группой армий «Центр». Я смотрел на него и не мог поверить, что это произошло.

– Фон Бок? – спросил подошедший Бурмин.

Я посмотрел на пленного внимательнее. Форма, генеральские погоны, знаки различия… что-то было не так.

– Нет, – сказал я медленно. – Это не фон Бок.

Бурмин замер.

– Кто?

Я наклонился, разглядывая лицо. В памяти всплыло что-то – фотография, виденная в книге.

– Генерал-лейтенант фон Арним, – сказал я. – Начальник штаба 4-й армии. Не фон Бок.

Тишина повисла над оврагом. Я чувствовал, как рушится что-то внутри. Мы готовились к захвату командующего группой армий. А взяли начальника штаба армии. Важного, ценного – но не того.

– Это меняет дело? – спросил Бурмин тихо.

Я посмотрел на него. В его глазах я видел то же, что чувствовал сам: разочарование, смешанное с надеждой. Не фон Бок, но всё равно высокопоставленный генерал. Всё равно ценный трофей.

– Меняет, – сказал я. – Но не отменяет.

Переход через линию фронта занял еще двое суток.

Мы шли лесами, болотами, заброшенными деревнями. Несли пленного на самодельных носилках, сменяя друг друга каждые два часа. Я вел группу, как и прежде, полагаясь на свою память.

Генерал очнулся на вторые сутки. Он смотрел на нас мутными глазами, пытался говорить по-немецки. Я ответил ему на том же языке – немецкий я учил для работы с архивами.

– Вы русский офицер? – спросил он, удивленный моим произношением.

– Русский, – ответил я.

– Говорите по-немецки без акцента.

– Учился в университете.

Он замолчал. Потом спросил:

– Вы знали, что я буду в той машине?

Я не ответил.

– Вы знали, – повторил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на восхищение. – Это была не случайность. Вы охотились на фон Бока?

– На вас, – соврал я.

Он усмехнулся – сквозь боль, сквозь разбитое лицо.

– Вы либо гений, либо безумец, – сказал он.

– Война не оставляет времени на безумие, – ответил я. – Только на отчаяние.

Мы пересекли линию фронта в ночь на 19 июля.

Наши окопы появились внезапно – из темноты выросли фигуры в знакомых гимнастерках, автоматы нацелились на нас, и чей-то голос, хриплый, усталый, спросил:

– Свои? Кто такие?

– Свои, – ответил я, опуская оружие. – Офицерская разведгруппа. Возвращаемся с заданием.

Нас провели в блиндаж. Я предъявил документы, доложил обстановку. Когда я сказал, что у нас в плену немецкий генерал-лейтенант, командир полка – молодой майор с обожженным лицом – вытаращил глаза.

– Генерала? – переспросил он. – Вы притащили немецкого генерала?

– Живого, – добавил я. – И готового говорить.

Майор посмотрел на меня, потом на Бурмина, потом на носилки, где лежал фон Арним.

– Свяжитесь со штабом армии, – сказал он связисту. – Немедленно. Скажите, что у нас тут… – он запнулся, не находя слов.

– Скажите, что операция «Фантом» выполнена, – подсказал я.

Майор кивнул, не спрашивая, что это за операция.

Я вышел из блиндажа.

Ночь была теплой, звездной. Где-то на западе полыхало зарево – там горели немецкие склады, по которым мы передали координаты перед самым выходом. В воздухе пахло гарью и еще чем-то сладковатым – цветущим кипреем.

Я стоял и смотрел на это зарево, и в груди разрасталось чувство, которое я не мог сдержать.

Мы сделали это.

Мы проникли в тыл врага на тридцать километров. Мы захватили немецкого генерала. Мы вернулись с ним через линию фронта. Все двенадцать человек, которых я уводил, вернулись живыми. Почти все – раненые, но живые.

Я сделал это.

Я, историк, диссертант, человек, который никогда не держал в руках ничего тяжелее архивной папки. Я сделал то, что казалось невозможным.

И в этот момент я поверил. Поверил, что смогу всё. Что мои знания – это ключ, способный открыть любую дверь. Что я могу выиграть эту войну. Не ценой миллионов жизней, не годами крови и пота, а одним ударом, одной операцией, одной идеей.

Я только что выиграл войну, – подумал я, и эта мысль опьянила сильнее, чем любой алкоголь.

Я стоял под звездами, слушал, как где-то в блиндаже кричит от боли немецкий генерал, и чувствовал себя богом. Тем, кто пришел из будущего, чтобы исправить прошлое. Тем, кто знает, как всё должно быть, и может заставить историю идти по нужному пути.

– Товарищ старший лейтенант, – голос Егорова вывел меня из транса.

Я обернулся. Сержант стоял с перевязанной рукой, улыбался во всё лицо.

– Говорят, нас в Москву отправят, – сказал он. – Сам командующий хочет видеть.

– Может быть, – ответил я.

– Вы герой, товарищ старший лейтенант, – сказал Егоров просто. – Настоящий герой.

Я хотел ответить, что я не герой. Что я просто человек, который знал, где и когда ударить. Но слова застряли в горле.

Потому что в этот момент я действительно чувствовал себя героем. Спасителем. Тем, кто изменит всё.

Я смотрел на зарево на западе и не знал, что завтра всё пойдет не так.

Я не знал, что операция «Фантом» станет точкой бифуркации, после которой история свернет с пути, который я знал наизусть.

Я не знал, что мой успех – это начало конца того будущего, которое я пытался спасти.