Вячеслав Гот – Я сорвал план Гитлера (1941) — и изменил всё (страница 5)

Каждая строчка на бумаге была чьей-то жизнью. Каждый просчет – смертью. Я не имел права ошибиться.

Под утро, когда за окном начало сереть, я закончил. Схема была готова. Безумная, почти невозможная, но внутренне логичная. Оставалось убедить Бурмина.

Я вышел из землянки. Утро было туманным, холодным. Война замерла, готовясь к новому дню.

Бурмин стоял у штабной машины, разговаривал с кем-то по рации. Увидев меня, он отдал трубку связисту и подошел.

– Я говорил с Москвой, – сказал он.

– И?

– Мне сказали, что, если я еще раз подниму вопрос о том, что человек из будущего предлагает диверсионную операцию в тылу врага, меня отправят в штрафбат.

– То есть?

– То есть я действую на свой страх и риск. Без санкции. Без поддержки. Если мы провалимся – меня расстреляют как изменника. Вас – тоже.

Он посмотрел мне в глаза.

– Вы всё еще хотите спасать миллионы?

Я протянул ему лист с планом.

– Хочу.

Бурмин взял лист, развернул. Читал долго, водя пальцем по схемам. Потом поднял глаза.

– Это безумие, – сказал он. – Но у нас нет другого выхода.

Я кивнул.

– Когда начинаем? – спросил он.

– Через три дня, – ответил я. – Через три дня фон Бок будет в Минске. Это наш шанс.

Бурмин сложил лист, спрятал во внутренний карман.

– Тогда не будем терять времени.

Мы развернулись и пошли к штабу. Туман рассеивался, открывая утро нового дня. Дня, который должен был стать началом конца.

Я шел и думал о тех миллионах, которых пытался спасти. О детях, которые не родятся, если мы проиграем. О городах, которые сгорят, если мы ошибемся.

Я делаю это, чтобы спасти миллионы, – повторил я в последний раз, прежде чем шагнуть за грань, откуда возврата уже не было.

ГЛАВА 4. ОПЕРАЦИЯ «ФАНТОМ»

Три дня подготовки превратились в три дня лихорадочного, почти безумного напряжения. Бурмин собрал группу из двенадцати человек – тех, кого он считал надежными, тех, кто прошел с нами из окружения, тех, кто смотрел на меня с суеверным уважением после того, как мои прогнозы спасли им жизнь.

Сержант Егоров. Капитан Зуев. Еще десять бойцов, чьи лица я запомнил, но имена выучить не успел. Война не располагает к долгому знакомству.

Я объяснял им план, не раскрывая главного. Они знали, что мы идем в тыл врага. Знали, что цель – важный немецкий штаб. Знали, что шансов вернуться мало.

– Мы сделаем это, – сказал я им на последнем инструктаже. – Не потому, что мы бессмертны. А потому, что от нас зависит, сколько еще будет длиться эта война.

Егоров хмыкнул, поправляя ремень автомата.

– Долго еще, товарищ старший лейтенант?

– Если повезет – не очень, – ответил я.

Ночь выступления была безлунной.

Мы перешли линию фронта в районе, который я выбрал по памяти. Мои карты – те, что хранились в голове – говорили, что здесь, между Борисовом и Минском, немцы еще не успели создать сплошную оборону. Танковые дивизии ушли вперед, оставив за собой лишь охранные отряды.

Мы прошли, как тени. Шепот, жесты, никаких огней. Я вел группу по лесам и болотам, которые помнил по топографическим картам из будущего. Каждый шаг был выверен. Каждая остановка – рассчитана до минуты.

На рассвете мы были в двадцати километрах от Минска.

– Привал, – скомандовал я. – До темноты отдыхаем. Дальше пойдем под вечер.

Бойцы расположились в густом ельнике. Я сидел у дерева, смотрел на восток, где над лесом поднималось солнце, и прокручивал в голове каждую деталь.

В моей памяти хранилось воспоминание о том, что через два дня, 16 июля 1941 года, фон Бок должен был провести совещание в штабе группы армий «Центр» в Минске. Это был не просто исторический факт – это была возможность.

Я знал маршрут. Знал время. Знал, что охрана будет усилена, но основное внимание – на подступах к городу, а не внутри.

Мы не будем штурмовать штаб. Это самоубийство. Мы ударим на марше, когда машина с генералом будет следовать из аэродрома в город.

План был простым, как всё гениальное. И безумным, как всё отчаянное.

Вторую ночь мы провели в движении. Минск приближался – запахом гари, далекими разрывами, гулким эхом, которое разносят ночные леса.

Я вывел группу к шоссе, ведущему от аэродрома в город. Место засады выбрал там, где дорога делала плавный поворот, а с обеих сторон к ней подступал густой кустарник.

– Здесь, – сказал я, показывая на карту, которую набросал на клочке бумаги. – Колонна пойдет с интервалом. Первая машина – охрана. Вторая – штабной «Хорьх» с генералом. Третья – прикрытие. Мы пропускаем первую, бьем по второй, третью отсекаем гранатами.

– А если там не он? – спросил Зуев.

– Он, – ответил я. – Я знаю.

Зуев посмотрел на меня, но спорить не стал. Он уже привык, что мои «знания» оказываются точными.

Мы залегли в кустах в четыре утра. До рассвета оставалось два часа. Я лежал на сырой земле, чувствуя, как холод пробирается под гимнастерку, и смотрел на дорогу.

Я делаю это, чтобы спасти миллионы, – повторял я про себя, в который раз.

Но сейчас, в предрассветной тишине, эти слова звучали иначе. Они были не мантрой, не оправданием. Они были единственной реальностью, которая удерживала меня от паники.

Человек из будущего, вооруженный знаниями, которые никто не может проверить. Диверсант-самоучка, который учился в архивах, а не в разведшколах. Я не имел права здесь находиться. Я должен был сидеть в библиотеке, писать диссертацию, спорить с оппонентами о когнитивных искажениях.

Но я был здесь. И от меня зависело всё.

Они пришли на рассвете.

Сначала я услышал моторы – ровный, мощный гул, который нарастал с каждой секундой. Потом увидел головные фары, режущие предрассветный сумрак.

– Внимание, – прошептал я в рацию, которую Бурмин достал неизвестно откуда.

Колонна шла именно так, как я и предполагал. Впереди – броневик с пулеметом. За ним – черный «Хорьх» с поднятым верхом. Замыкал колонну грузовик с солдатами.

Я смотрел на «Хорьх» и чувствовал, как время замедляется. Каждая деталь вдруг стала отчетливой, почти гиперреалистичной: капли росы на листьях, запах бензина, напряжение в мышцах, когда палец ложится на спусковой крючок.

Броневик прошел.

– Огонь! – крикнул я.

Мир взорвался.

Зуев ударил из трофейного фаустпатрона – трофея, который мы захватили в прошлом бою. Снаряд попал в радиатор «Хорьха». Машину дернуло, развернуло поперек дороги. Егоров и его люди открыли огонь по грузовику, забрасывая его гранатами.

Я бежал к «Хорьху», не чувствуя ног. Кто-то стрелял сзади – наши прикрывали. Пули свистели над головой, но я уже не слышал их. Только одна мысль: успеть, успеть, успеть.

Дверца машины открылась. Из нее вывалился человек в генеральской форме, с окровавленным лицом. Он пытался вытащить пистолет, но я ударил его прикладом. Тело обмякло.

– Взять! – крикнул я подбежавшему Егорову. – Взять и тащить!

Мы подхватили генерала, оттащили в кювет. Немцы из грузовика уже оправились от первого удара – пулемет ударил с фланга, прижимая нас к земле.