Вячеслав Гот – Я изменил ход войны (1942) — никто не должен знать (страница 8)

– Кто же ты? – спросил он у пустоты. – Случайность? Или… преднамеренность?

Проекция не ответила. Только мерцала, пульсировала, росла.

А «Иван» в это время лежал в воронке и слушал, как над головой свистят пули.

Они попали в засаду. Возвращались с задания – ходили за «языком», взяли унтера, который оказался ценным, знал расположение минных полей. Но на обратном пути нарвались на немецкую группу. Костров закричал и упал – пуля попала в плечо. Горелов матерился, отстреливался, тянул раненого за собой.

«Иван» стрелял. Короткими очередями, целясь на звук, по вспышкам. Он делал это почти автоматически, и где-то на периферии сознания мелькала мысль: «Я умею это делать. Я умею это делать слишком хорошо».

– Уходим! – крикнул Горелов. – К оврагу!

Они побежали. Точнее, побежал Горелов с Костровым на плече, а «Иван» прикрывал, отстреливаясь, падая, поднимаясь, снова стреляя.

В овраге было темно и сыро. Горелов опустил Кострова на землю, разорвал гимнастерку. Рана была сквозная, пуля прошла навылет, но крови было много, и Костров терял сознание.

– Держись, браток, – бормотал Горелов, накладывая жгут. – Держись.

«Иван» стоял на краю оврага, всматриваясь в темноту. Немцы не преследовали – то ли побоялись, то ли решили, что те, кого они ищут, уже мертвы.

– Дойдем? – спросил он.

– Дойдем, – ответил Горелов. – Не впервой.

Они дошли. Через два часа, когда уже светало, вышли к своим. Кострова забрали санитары, Горелов рухнул на землю и заснул прямо так, в грязи, не раздеваясь.

«Иван» не спал.

Он сидел на бруствере траншеи, смотрел на восток, где небо светлело, и ждал. Ждал того, что должно было случиться сегодня.

Он знал, что сегодня – 5 ноября 1942 года – должно было начаться немецкое наступление. Операция «Цитадель». Не та, курская, что будет через год, а локальная, сталинградская. Удар на стыке двух армий, который должен был разрезать оборону и выйти к Волге севернее города.

В той истории, которую он помнил, наступление началось. И продолжалось три дня. Советские войска потеряли тысячи людей, сдали несколько кварталов, и только чудом удержали фронт.

Но сейчас, после того как авиация разбомбила штабы и узлы связи, после того как координаты, переданные им, легли на стол командующего фронтом…

Наступление не началось.

В восемь утра «Иван» услышал, как на немецкой стороне загудели моторы. Потом стихли. Потом снова загудели – и снова стихли. Там, в стане врага, царила неразбериха. Команды отдавались и отменялись. Части выдвигались и возвращались. Кто-то кричал по рации, кто-то ругался.

– Странно, – сказал Горелов, проснувшись и прислушиваясь. – Фрицы мечутся. Как будто не знают, что делать.

– Может, начальство побили, – предположил кто-то из бойцов.

– Может.

К полудню стало ясно: наступления не будет. Немецкие войска остались на своих позициях, ограничиваясь артиллерийскими обстрелами. Операция «Цитадель», которая должна была стать последним отчаянным рывком к Волге, провалилась, не успев начаться.

В штабе дивизии царило приподнятое настроение. Командир полка объявил благодарность разведчикам, добывшим ценные сведения. Горелова представили к медали. «Ивана» тоже – посмертно? нет, пока просто к благодарности.

– Ты молодец, Ваня, – сказал Горелов, хлопая его по плечу. – Мы тогда того унтера взяли – золото, а не язык. Он показал, где у них минные поля, где огневые точки. Теперь фрицы сидят и не высовываются.

«Иван» кивнул, улыбнулся. Но внутри у него все сжалось.

Потому что унтер, которого они взяли, показал минные поля и огневые точки. Но он не мог показать координаты штабов, которые разбомбила авиация. Откуда они взялись, эти координаты?

Никто не задавал этого вопроса. В радости от успеха, в эйфории от того, что страшное наступление сорвано, люди не хотели думать о странностях. Они хотели праздновать победу.

Но «Иван» знал: где-то там, в штабе фронта, в кабинетах особого отдела, эти вопросы уже задают. И ответы на них будут искать.

А еще он знал другое: он изменил слишком много. Слишком сильно, слишком быстро. И эти изменения не могли пройти незамеченными – не только для особистов, но и для кого-то еще. Для кого-то, кто стоит над временем.

Тот, кого называли «Хранителем», появился через неделю.

«Иван» возвращался из разведки. Ночь была темной, луна спряталась за тучами, и только редкие звезды мерцали сквозь разрывы. Он шел по нейтральной полосе, привычно обходя воронки, прислушиваясь к каждому шороху.

И вдруг остановился.

Впереди, метрах в двадцати, стоял человек. В полный рост, не прячась, не пригибаясь. Стоял и смотрел на него.

«Иван» поднял карабин.

– Стой! Стрелять буду!

Человек не двинулся. Не сказал ни слова. Просто стоял, и даже в темноте было видно, что он не в немецкой форме. И не в советской. Вообще не в военной – в обычном темном пальто, как у гражданских.

– Кто ты? – спросил «Иван».

– Ты знаешь, – ответил человек. Голос у него был спокойный, ровный, без акцента. – Ты знаешь, кто я. Ты ждал меня.

«Иван» опустил карабин.

Не потому, что поверил. А потому, что понял: стрелять бесполезно. Этот человек – не тот, кого можно убить пулей.

– Хранитель, – сказал он, и слово само сорвалось с губ.

– Верно. – Человек сделал шаг вперед. – Ты нарушил равновесие, попаданец. Ты изменил ход войны. Этого нельзя было делать.

– Я спасал людей.

– Ты изменил историю. За каждое твое спасение – сто новых смертей. За каждую сорванную операцию – три новых, более страшных. Ты не знаешь, что ты наделал.

– Я знаю, что немцы не прорвались к Волге. Тысячи наших солдат остались живы.

– Сегодня – да. – Хранитель подошел ближе, и «Иван» увидел его лицо. Обычное лицо, ничем не примечательное. Такое быстро забываешь. – А завтра? Через месяц? Через год? Война не закончится быстрее, попаданец. Она станет другой. Более жестокой. Более кровавой. Ты спас генерала Шумилова – и тем самым сместил баланс сил в 64-й армии. Теперь немецкое командование перебросит на этот участок дополнительные силы. Они придут оттуда, откуда их не ждут. И погибнут те, кто в твоей истории должен был выжить.

– Ты не можешь этого знать.

– Могу. – Голос Хранителя стал жестче. – Потому что я видел. Я видел все варианты. Все развилки. Все возможные миры. Тот, который ты создаешь, – один из худших.

– И что ты предлагаешь? – «Иван» чувствовал, как внутри поднимается злость. – Чтобы я сидел и смотрел, как люди умирают? Чтобы я ничего не делал, зная, что могу помочь?

– Да.

– Это… это бесчеловечно.

– Это необходимо. История – это не игрушка. Ты не бог, чтобы решать, кому жить, а кому умереть.

– А ты? – «Иван» сделал шаг навстречу. – Ты – бог? Ты решаешь?

Хранитель молчал. Долго, очень долго. А потом сказал:

– У тебя есть три дня, попаданец. Ты прекратишь вмешиваться. Или я прекращу.

Он развернулся и ушел. Просто шагнул в темноту и исчез, как будто его и не было.

«Иван» остался стоять на нейтральной полосе, сжимая карабин, и чувствовал, как холодный пот стекает по спине.

Он не знал, кто этот Хранитель. Не знал, откуда он взялся. Но знал одно: тот не врал. Тот действительно видел. И действительно мог остановить.

Три дня.

В расположение он вернулся под утро. Горелова не было – ушел в штаб. В землянке спали бойцы, кто-то храпел, кто-то бормотал во сне.

«Иван» лег на нары, закрыл глаза.

Три дня.

За эти три дня он должен был решить: продолжать или остановиться.