Вячеслав Гот – Я изменил ход войны (1942) — никто не должен знать (страница 10)
– Я знаю, что вы появились из ниоткуда 23 октября. Я знаю, что вы спасли генерала Шумилова, хотя по всем данным он должен был погибнуть. Я знаю, что вы передали координаты немецких штабов, которые невозможно было добыть обычной разведкой. Я знаю, что вы знаете будущее.
«Иван» похолодел.
– Я…
– Не отрицайте. – Полковник усмехнулся. – Я сам такой. Я – ваш предшественник. Я попал сюда в сорок первом, под Москвой. И я тоже пытался менять историю. Пока не понял, что это бесполезно.
– Бесполезно?
– История имеет иммунитет, – сказал полковник. – Она сопротивляется изменениям. Чем сильнее ты давишь, тем сильнее она отталкивает. Я пытался. Я предупреждал о нападении в сорок первом – меня посадили как провокатора. Я давал точные координаты немецких танковых колонн – они менялись в последний момент. Я спас несколько человек – они погибали через неделю от случайной пули. История не любит, когда её трогают.
– Но вы же здесь, – сказал «Иван». – Вы живы. Вы работаете в ГРУ.
– Потому что я перестал. Я перестал менять историю. Я стал просто разведчиком – хорошим, но обычным. Я использую свои знания только там, где это не нарушает линию. Маленькие изменения, незаметные. И тогда история меня принимает.
– А я не могу. Я не могу смотреть и молчать.
– Тогда ты погибнешь, – жестко сказал полковник. – Не сейчас, так потом. Или от пули, или от Хранителя. Ты уже встречался с ним?
«Иван» молчал.
– Я знаю, что встречался, – продолжал полковник. – Они всегда приходят. Когда чувствуют, что линия под угрозой. Они – стражи. И они безжалостны. Если ты не остановишься, они тебя сотрут. Не убьют – сотрут. Так, что тебя никогда не существовало.
– Я не боюсь.
– Зря. Страх – это нормально. Страх помогает выжить.
Они сидели друг напротив друга – два человека из будущего, затерянные в прошлом. Две случайности. Две ошибки времени.
– Что мне делать? – спросил «Иван».
– Я не знаю, – ответил полковник. – Я не знаю твоего пути. Может, ты сможешь то, что не смог я. Может, ты изменишь историю так, что она примет изменения. А может, погибнешь. Но одно я знаю точно.
– Что?
– Теперь ты не один. Я помогу тебе, чем смогу. Но осторожность – прежде всего. Никаких открытых действий. Никаких прямых передач информации. Только через меня. Только точечно. Только там, где это жизненно необходимо.
– А Хранитель?
– Хранитель будет следить. Но я знаю, как его обманывать. Четыре года практики.
Полковник протянул руку. «Иван» пожал её.
– Добро пожаловать в войну, попаданец, – сказал полковник. – Настоящую войну. Не ту, что в учебниках, а ту, что идет за гранью реальности. Здесь не стреляют из винтовок. Здесь стреляют временем.
Выйдя из штаба, «Иван» остановился, глубоко вдохнул холодный ноябрьский воздух.
Он сделал свой выбор. Он будет бороться. За каждую жизнь. За каждую судьбу. За каждую возможность сделать мир лучше.
Но теперь он знал цену. И знал, что за ним следят. Следят из НКВД, следят из ГРУ, следят из-за грани времени. И каждый его шаг может стать последним.
Он посмотрел на небо. Над Сталинградом занимался рассвет. Холодный, серый, но – рассвет.
– Война только начинается, – сказал он сам себе. – Моя война.
И шагнул в новый день.
ГЛАВА 5. ЭФФЕКТ БАБОЧКИ ПО-РУССКИ
Ноябрь в Сталинграде был месяцем, которого не существовало в календаре «Ивана».
Он помнил зиму 1942-го как время надежды. В его истории 19 ноября начиналась операция «Уран», и через четыре дня кольцо вокруг 6-й армии Паулюса смыкалось. Он помнил даты, названия фронтов, фамилии командующих. Он помнил, что зима будет холодной, а победа – близкой.
Но сейчас, в этом ноябре, всё было иначе.
Снег выпал рано – 8 ноября. Не тот робкий, осенний снежок, который тает, не долетев до земли, а настоящий, плотный, застилающий всё вокруг белой пеленой. К утру 9-го Волга затянулась льдом, и немецкая авиация начала бомбить переправы с новой силой – теперь танки могли пойти по льду, и удержать их будет почти невозможно.
– Рановато, – сказал Горелов, глядя на реку. – Обычно в конце ноября лед встает. А тут – десятое число, а уже…
– Война, – ответил «Иван». – Война всё меняет.
Он сказал это автоматически, не думая. Но слова повисли в воздухе тяжелым, зловещим смыслом.
Война всё меняет.
Он сам менял войну. И теперь мир вокруг него менялся с каждой минутой, с каждым его шагом, с каждым вдохом.
Первым признаком того, что реальность пошла вразнос, стала дивизия СС «Мертвая голова».
В той истории, которую помнил «Иван», эта дивизия сражалась под Демянском в начале 1942 года, потом была переброшена во Францию на переформирование, и вернулась на Восточный фронт только летом 1943-го, под Курск.
Здесь она появилась в Сталинграде 12 ноября.
– Товарищ полковник, – «Иван» влетел в землянку, которую полковник из ГРУ использовал как свой штаб, – вы знаете?
Полковник поднял голову от карты. Лицо у него было усталое, серое, но глаза оставались спокойными.
– Знаю. Дивизия СС «Мертвая голова». Три моторизованных полка, артиллерийский полк, танковый батальон. Введена в бой на южном фланге вчера ночью.
– Но этого не должно было быть! – «Иван» почти кричал. – В моей истории они были во Франции! Они должны были вернуться только через полгода!
– В твоей истории, – подчеркнул полковник. – В моей – тоже. Но сейчас мы не в твоей истории и не в моей. Мы в новой. И в этой новой истории немецкое командование, напуганное тем, что их штабы разбомбили, перебросило сюда всё, что могло. В том числе дивизию СС из Франции.
– Но как? Они же не могли так быстро…
– Могли. И сделали. И теперь у нас на фланге вместо ожидаемой 100-й егерской дивизии, которую мы знали и умели бить, стоит элитное соединение СС, о котором у нас почти нет данных.
«Иван» опустился на ящик, обхватив голову руками.
Он сделал это. Он сорвал немецкое наступление, и в ответ немцы бросили в бой силы, которые в нормальной истории должны были оставаться в резерве. Дивизию СС, которую не ждали, которую не учитывали в планах, которую не могли просчитать.
– Это только начало, – сказал полковник тихо. – Я видел такое. Когда я изменил историю под Москвой, у меня вместо одной танковой дивизии появились три. И я не смог их остановить. Я потерял людей. Хороших людей.
– Но вы же говорили, что перестали менять историю.
– Перестал. Но изменения, которые я уже сделал, остались. И их последствия я расхлебывал годами.
Они замолчали. За стеной землянки ухали орудия – «Мертвая голова» входила в бой, и земля дрожала от разрывов.
Новая угроза оказалась страшнее, чем «Иван» мог представить.
Дивизия СС «Мертвая голова» воевала не так, как обычные немецкие части. Её солдаты не берегли себя, не щадили противника, не брали пленных. Они шли вперед, через минные поля, через пулеметный огонь, через собственные трупы, и останавливали их только тогда, когда в живых не оставалось никого.
– Это звери, – сказал Костров, вернувшись с передовой. – Они не люди. Они… я видел, как один их офицер выстрелил в своего солдата, который попытался отступить. Прямо в голову. И остальные пошли дальше, как будто ничего не случилось.
«Иван» стоял на наблюдательном пункте, смотрел в бинокль на позиции немцев. Там, где еще вчера была тишина, сейчас кипел бой. Наши части отступали, неся тяжелые потери. Полк, который держал оборону на южном фланге, за сутки потерял две трети состава.
– Они прорвутся, – сказал Горелов. – Если не подтянуть резервы, они выйдут к Волге и перережут нам сообщение с левым берегом.
– Резервов нет, – ответил «Иван». – Все резервы готовятся к наступлению. Операция «Уран» начинается через неделю.
– Какое наступление? – Горелов повернулся к нему. – Какое наступление, если нас сейчас тут перережут?
«Иван» молчал. Он не мог сказать правду. Не мог сказать, что в его истории наступление начнется 19 ноября, окружит 6-ю армию и переломит ход войны. Не мог сказать, что в его истории не было этой дивизии СС, этого бешеного натиска, этой крови.
– Держаться надо, – сказал он. – Держаться любой ценой.
Полковник из ГРУ нашел его вечером.