Вячеслав Гот – Я изменил ход войны (1942) — никто не должен знать (страница 11)

– Идем, – сказал он. – Покажу кое-что.

Они шли по берегу Волги, туда, где заканчивались позиции 62-й армии и начиналась зона обстрела. Полковник шел быстро, уверенно, как человек, который знает, куда идет, и не боится того, что встретит.

– Ты думаешь, что «Мертвая голова» – это самое страшное? – спросил он, не оборачиваясь.

– А есть что-то страшнее?

– Есть. И ты должен это увидеть.

Они спустились в овраг, где «Иван» уже бывал раньше. Но сейчас овраг выглядел иначе. Вместо грязи и битого кирпича здесь было… что-то другое.

Снег.

Белый, чистый, нетронутый. Сугробы лежали ровными грядами, и в свете луны казалось, что они светятся изнутри.

– Красиво, – сказал «Иван».

– Слишком красиво, – ответил полковник. – Иди за мной.

Они углубились в овраг. Снег становился все глубже, и «Иван» проваливался выше колена, но полковник шел легко, как по асфальту.

– Здесь не должно быть такого снега, – сказал он вдруг. – В моей истории, в твоей истории, в любой истории, которую я знаю, в ноябре в Сталинграде не бывает таких снегопадов. Это аномалия.

– Аномалия?

– Побочный эффект. Когда ты меняешь историю, меняется не только расположение войск и результаты сражений. Меняется климат. Меняется погода. Меняется всё.

Они вышли на поляну – ровное место в центре оврага, окруженное высокими стенами из снега. И там, на этой поляне, «Иван» увидел то, отчего кровь застыла в жилах.

Следы.

Не человеческие. Не звериные. Какие-то другие – огромные, глубокие, оставленные чем-то, что было слишком тяжелым для этого снега, слишком большим для этого мира.

– Что это? – спросил он шепотом.

– Я не знаю, – ответил полковник. – Но это появилось вчера. После того как «Мертвая голова» вступила в бой. И это не единственное.

– Что значит – не единственное?

– Иди за мной.

Они пошли дальше, и «Иван» начал замечать странности. Снег искрился, но не так, как должен – в нем были какие-то цветные блики, красные, зеленые, синие, как в масляной луже. Воздух дрожал, хотя ветра не было. А где-то далеко, за гранью слышимости, пульсировал звук – низкий, тяжелый, похожий на биение огромного сердца.

– Временной разлом, – сказал полковник. – Так это называют Хранители. Место, где история треснула. И в эту трещину лезет всякая… всякое.

– Что – всякое?

– То, чего быть не должно. То, что не вписывается ни в какую историю. Монстры из кошмаров. Техника из параллельных миров. Люди, которые никогда не рождались. Иногда – хуже.

Они вышли к краю оврага. Внизу, в темноте, «Иван» разглядел движение. Что-то большое, темное, с множеством конечностей, медленно ползло по снегу, оставляя за собой глубокую борозду.

– Не смотри на это, – сказал полковник, отворачиваясь. – Если оно почувствует твой взгляд – оно придет.

– Что оно?

– Я сказал – не смотри.

Они пошли обратно, быстро, почти бегом. «Иван» чувствовал, как что-то тяжелое, липкое тянется за ними, как воздух становится плотным, как снег под ногами начинает плавиться.

На выходе из оврага полковник остановился, тяжело дыша.

– Теперь понимаешь? – спросил он. – Каждое твое изменение – это трещина в реальности. Чем больше трещин, тем больше таких… гостей. И они не остановятся. Они будут приходить снова и снова. И однажды придет такое, что мы не сможем остановить.

– И что делать? – голос «Ивана» сел. – Прекратить?

– Я не знаю, – сказал полковник. – Я четыре года ищу ответ. И не нашел. Может, ты найдешь.

На следующее утро «Иван» проснулся от крика.

Он выскочил из землянки. На плацу, перед штабом, стояла толпа бойцов. Они смотрели на что-то, лежащее в центре, и лица у них были белые, перекошенные.

– Что там? – спросил «Иван», пробиваясь вперед.

– Посмотри сам.

На земле лежал человек. Нет, не человек. То, что когда-то было человеком. Тело было изогнуто неестественно, как будто его скрутили в спираль. Кожа – серая, прозрачная, сквозь нее просвечивали кости. А лица… лица не было. Гладкое, пустое место там, где должны быть глаза, нос, рот.

– Это разведчик из соседнего полка, – сказал кто-то из бойцов. – Ушел вчера в дозор. Нашли сегодня утром в овраге.

– Что с ним случилось?

– Не знаем. Он… он выглядит так, будто его вывернули наизнанку. Но не внешне. Понимаешь? Будто его время вывернули.

«Иван» отступил назад. Его тошнило. Он знал, что это значит. Трещина расширялась. И теперь она пожирала не только аномалии из параллельных миров, но и живых людей.

– Полковник! – он бросился к землянке ГРУ. – Полковник!

Но полковника не было. В землянке было пусто, только на столе лежала записка, нацарапанная карандашом на листе из блокнота:

«Ушел на ликвидацию. Не ищи. Если не вернусь через три дня – беги. Беги куда угодно, только не оставайся здесь. Аномалия растет. И она чувствует тебя. Она чувствует того, кто её создал. Она хочет тебя поглотить. Береги себя. П.».

«Иван» сжал записку в кулаке.

Бежать?

Куда? От чего?

Он создал эту аномалию. Он сорвал наступление, спас генерала, передал координаты. Он изменил историю, и теперь реальность трещала по швам, выпуская наружу то, что не должно существовать.

Но бежать – значит признать поражение. Значит дать аномалии расти дальше. Значит позволить ей поглотить всё – этот город, эту войну, этот мир.

– Нет, – сказал он вслух. – Я не побегу.

Он вернулся в овраг один.

Днем овраг выглядел почти нормально. Снег, сугробы, обледенелые стены. Никаких цветных бликов, никакого пульсирующего звука. Только тишина – слишком плотная, слишком давящая.

«Иван» шел медленно, держа карабин наготове. Он не знал, поможет ли оружие против того, что здесь обитает, но хоть какая-то защита.

Следы на снегу были свежие. Те самые – огромные, глубокие, непонятные. Они вели вглубь оврага, туда, где вчера полковник показывал ему поляну.

Он пошел по следам.

Чем дальше, тем страннее становилось вокруг. Снег менял цвет – с белого на серый, с серого на черный. Воздух становился тяжелым, как перед грозой. А пульсирующий звук – тот самый, низкий, тяжелый – становился все громче, все настойчивее.

Поляна, где вчера были только следы, сегодня изменилась.

В центре её стоял столб.

Высокий, черный, сделанный из материала, которого «Иван» никогда не видел. Он переливался, как жидкий металл, и от него исходил жар – такой сильный, что снег вокруг таял, обнажая черную, мерзлую землю.

А у подножия столба сидел полковник.

– Вы живы! – «Иван» бросился к нему.

– Не подходи! – крикнул полковник. – Стой, где стоишь!

«Иван» замер. Только теперь он заметил, что полковник не просто сидит – он привязан к столбу. Не веревками – чем-то другим. Тонкими, серебристыми нитями, которые тянулись от столба к его рукам, ногам, голове, пронзали одежду, впивались в тело.