Вячеслав Гот – Я изменил ход войны (1942) — никто не должен знать (страница 7)

Или нет?

Он не знал. Не мог знать. История, которую он помнил, уже изменилась. Спасенный им генерал – это изменение. Бункер, который он уничтожил, – еще одно. А теперь – эти координаты, эти даты, эти планы.

Что, если его вмешательство приведет не к лучшему, а к худшему? Что, если история, которую он пытается исправить, просто не выдержит таких изменений?

Он открыл глаза.

Прямо над ним, склонившись, стоял тот самый старший из НКВД – тот, что допрашивал его вчера.

– Здравствуй, красноармеец, – сказал он тихо. – Поговорить надо.

Их было трое. Тот же очкарик, тот же старший, и еще один – молчаливый, с тяжелыми кулаками, который встал у входа, загородив выход.

– Ты сегодня был в медсанбате, – сказал старший. – Встречался с генералом Шумиловым. О чем вы говорили?

– Я уже говорил. Бок болел.

– Бок, – старший усмехнулся. – И вы говорили о боле в боку сорок минут. Мы проверяли. Сорок минут, красноармеец. О чем можно говорить с генералом сорок минут, если у тебя просто болит бок?

«Иван» молчал.

– Ты что-то передал генералу, – продолжал старший. – Что-то, что он спрятал в планшет и уехал в штаб фронта. Что это было?

– Я не могу сказать.

– Не можешь? Или не хочешь?

– Не могу.

Старший вздохнул, медленно, тяжело. Достал папиросу, закурил.

– Красноармеец Безымянный, – сказал он, выпуская дым. – У нас есть все основания считать вас немецким агентом. Вы появились из ниоткуда. У вас нет документов. Вы отказываетесь называть свое настоящее имя. Вы передаете неизвестную информацию высшему командованию. Это шпионаж. Это расстрел.

– Я не шпион.

– Докажите.

«Иван» посмотрел на него. В глазах особиста было что-то, кроме подозрения. Что-то еще. Любопытство? Интерес? Или, может быть, надежда?

– Я не могу доказать, – сказал он. – Но я могу предложить.

– Что?

– Дайте мне возможность. Я сделаю то, что не может сделать никто. Я возьму «языка» там, где это невозможно. Я проведу группу через линию фронта. Я сделаю то, что убедит вас. Но не сейчас. Через три дня. Когда я вернусь, вы получите доказательства.

Старший молчал. Очкарик шепнул ему что-то, тот отмахнулся.

– Три дня, – сказал он наконец. – Три дня, красноармеец. А потом – или ты докажешь, что ты наш, или…

Он не закончил. И не нужно было.

Когда они ушли, «Иван» долго сидел неподвижно, глядя в стену.

Он дал себе три дня.

За три дня он должен был сделать невозможное. Или погибнуть. Или стать тем, кого будут искать уже не особисты, а те, кто стоит за ними – кто-то более страшный, более беспощадный.

Он не знал, что охота на него уже началась.

Не здесь, в Сталинграде.

В другом месте. В другом времени.

Там, где те, кто следят за историей, почувствовали: что-то пошло не так. Кто-то изменил прошлое. Кто-то, кого там быть не должно.

И они уже шли по следу.

По тому самому следу, который «Иван» оставил, когда спас генерала.

По тому самому следу, который станет ярче, когда информация, переданная им, дойдет до Ставки.

По тому самому следу, который приведет их к нему.

Осталось два дня.

ГЛАВА 4. «ЦИТАДЕЛЬ» НЕ СОСТОИТСЯ

Три дня превратились в три недели.

Информация, переданная через Шумилова, ушла наверх. «Иван» не знал, каким путем, не знал, кто её читал, не знал, поверили ли. Генерал держал слово – молчал. Но что-то изменилось.

На четвертый день после их разговора немецкая артиллерия вдруг замолчала. Не на час, не на два – на целые сутки. А когда снова заговорила, била не по передовой, а куда-то в тыл, беспорядочно, зло, словно ослепший зверь.

– Странно, – сказал Горелов, прислушиваясь. – Фрицы что-то перегруппировываются. Словно их по башке ударили.

– Может, ударили, – отозвался Костров. – Слышал, наша авиация вчера их штабы утюжила. Говорят, прямые попадания.

«Иван» стоял в траншее, сжимая карабин, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжелое, липкое. Он знал. Он знал, что его координаты достигли цели. Знал, что советская авиация нанесла удар по тем самым командным пунктам, которые он указал. Знал, что немецкое наступление, запланированное на эти дни, захлебнулось, не успев начаться.

Это была победа.

Но почему же ему было так страшно?

Тот, кого называли «Хранителем», почувствовал это через три дня после того, как «Иван» передал координаты.

Он сидел в кабинете, которого не существовало на картах, за столом, на котором лежали карты, которых не могло существовать в природе. Перед ним, в воздухе, дрожала проекция – трехмерная, цветная, живая. Волга, Сталинград, линии фронта, плотность войск. И – странное мерцание в районе Мамаева кургана, как рябь на воде.

– Аномалия, – сказал он вслух. – Первого уровня. Временной сдвиг.

Напротив него сидела девушка – точнее, женщина, хотя по лицу этого не скажешь. Лицо у неё было спокойное, почти кукольное, а глаза – старые, очень старые, и смотрели они так, будто видели всё, что было и что будет.

– Подтверждаю, – сказала она. – Точка бифуркации – Сталинград. Временной вектор отклонен на 0,3 градуса. Причина – неизвестный субъект.

– Попаданец?

– Или самоход. Пока неясно. Но он уже изменил линию. Генерал Шумилов должен был получить тяжелое ранение 23 октября. Он не получил. Штаб 295-й дивизии должен был продолжать функционировать до 28 октября. Он уничтожен. Операция «Цитадель» – локальное наступление на стыке 62-й и 64-й армий – сорвана.

– Масштаб?

– Пока незначительный. Если убрать субъекта, линия восстановится.

– Если не убрать?

Женщина помолчала.

– Ты знаешь правила. Каждое изменение порождает новую реальность. Чем больше изменений, тем дальше новая реальность от базовой. Если их станет критическое количество…

– …реальность схлопнется, – закончил он. – Или породит парадокс.

– Или породит парадокс, – согласилась она.

Он встал, подошел к окну. За окном был лес. Сосны, высокие, прямые, с золотистой хвоей. Красивый лес. Но он знал, что этого леса нет. Как нет и здания, в котором он сидит. Как нет его самого – в том смысле, который вкладывают в слово «существование».

– Найти, – сказал он. – Ликвидировать. Вернуть линию.

– Принято.

Девушка встала, вышла. Он остался один, глядя на проекцию, где над Сталинградом все сильнее мерцала аномалия.