Вячеслав Гот – Убийство на Сенной площади (страница 3)
– Ты знаешь, сколько таких драк на Сенной за месяц? Десять, пятнадцать. Кого-то режут, кого-то бьют до смерти, кого-то просто в канаву сбрасывают. Мы не можем каждое расследовать, как убийство государева курьера. У нас людей нет. У нас времени нет. У нас…
– У нас желания нет, – перебил Громов.
Трухин поднял бровь. Не рассердился – удивился.
– Желания? Ах ты, Громов… Ты думаешь, я не хочу правды? Я хочу. Я двадцать четыре года хочу. Но я ещё хочу до пенсии дожить, и чтоб дети сыты были, и чтоб жена не ходила в заплатанном. А правда, она, знаешь, кусается. Особенно если её в мундир одеть.
Он встал, прошёлся по каморке – три шага в длину, два в ширину.
– Ты парень смышлёный, я всегда это говорил. Из мещан выбился, в сыскную попал – молодец. Но не лезь в это дело. Оно тебя сожрёт и косточек не выплюнет.
– Отчего вы так уверены?
Трухин остановился у окна. Глядел на улицу, где как раз волокли в участок пьяного мастерового, упиравшегося ногами в брусчатку.
– Оттого, – сказал он тихо, – что ко мне вчера заходили. Спрашивали про убитого.
– Кто?
– Не назвался. Из окружения, видать. Шинель дорогая, сапоги – искра, разговор петербургский, без оканья. Поглядел протокол, сказал: «Хорошо». И ушёл.
Громов почувствовал, как холодеют пальцы.
– Шинель с бобровым воротником?
Трухин обернулся резко.
– Ты откуда знаешь?
– Догадался, – сказал Громов. И добавил, помолчав: – Я это дело всё равно возьму.
– Не возьмёшь. Я не дам.
– Тогда я возьму его сам. Без протокола, без бумаг, без вашего благословения. В личное время.
Трухин смотрел на него долго. Так долго, что за окном пьяного мастерового успели затащить в участок, и крики его стихли где-то в недрах полицейского дома.
– Дурак ты, Громов, – сказал он наконец. – Умный, а дурак.
Он сел обратно за стол, подвинул к себе бумаги, обмакнул перо.
– Ничего я тебе не говорил. Ни про воротник, ни про господина в очках. Ни про что. Дело закрыто, понял?
– Понял.
– Иди.
Громов пошёл к двери. У порога остановился.
– Ваше благородие, – сказал он, не оборачиваясь. – А если бы этот убитый был ваш брат? Или отец?
Трухин не ответил. Перо скрипело по бумаге ровно, без заминки.
Громов вышел. В коридоре пахло той же махоркой, теми же щами, той же безысходностью. Он прошагал мимо городовых, мимо писцов, гнувших спины над бесконечными отчётами, мимо квартального, который дремал на лавке, положив голову на кипу дел.
Никто не смотрел на него. Никто не знал, что он только что затеял.
На улице моросил мелкий, противный дождь пополам с талым снегом. Громов поднял воротник шинели, закурил – рука чуть дрожала.
Он знал, что прав. И знал, что прав Трухин.
Дело пахло не Сенной. Дело пахло чем-то другим – тем особым, болотным запахом, который издают вещи, слишком долго пролежавшие в тёмной воде. Их вытаскиваешь на свет, а они рассыпаются в прах.
Но Селиверст Ильин пролежал в этой воде двадцать три года. И не рассыпался.
Значит, была в нём какая-то крепость.
Громов докурил, бросил окурок в лужу. Тот зашипел и погас.
– Санька! – окликнул он вдруг.
Мальчишка, который тёрся у крыльца, делая вид, что чистит сапоги зазевавшемуся купцу, дёрнулся и оглянулся.
– А, это вы, ваше благородие…
– Я. Пошли.
– Куда?
– На Гороховую. Покажешь дом.
Санька замялся. Переступил с ноги на ногу, глянул на сыскного исподлобья – настороженно, по-звериному.
– Денег дадите?
– Дам.
– Сколько?
– Сколько заслужишь.
Мальчишка подумал. Потом кивнул коротко – по-взрослому, без лишних слов.
– Пошли, ваше благородие. Только вы впереди идите, я следом. Нельзя мне с полицией показываться. Увидят – убьют.
– Кто убьёт?
Санька не ответил. Он уже нырнул в толпу, мелкий, юркий, неуловимый – настоящий сенной чертёнок.
Громов пошёл за ним, не оборачиваясь.
Впереди была Гороховая. А за ней – то, что Трухин называл «делом, которое пахнет нехорошо».
Но Громов уже не мог остановиться.
Потому что, когда полиция умывает руки, правда остаётся лежать в грязи вместе с окровавленным крестом. И кто-то должен её поднять.
Глава IV. Нищие и свидетели
Гороховая улица встретила Громова чином и порядком.
Здесь не толкались лотки, не горланили торговки, не пахло кислой капустой. Дома глядели на прохожих строго, казённо, будто примериваясь: а не слишком ли ты бедно одет для нашего тротуара? Городовой на углу стоял прямой, как вывеска табачной лавки, и даже извозчики здесь дремали на козлах с чувством собственного достоинства.
Дом девять оказался доходным, четырёхэтажным, с парадной, вычищенной до зеркального блеска. Швейцар при входе – с бакенбардами и медалью за выслугу – окинул Громова таким взглядом, словно тот принёс на подошвах всё грязи Сенной площади.
– К кому изволите? – осведомился он тоном, не предвещавшим ничего, кроме препятствий.
– Господин в очках, – сказал Громов. – Принимает.
Швейцар не шелохнулся. Взгляд его стал ещё холоднее.
– Здесь таковых не проживает.
– Вчера проживал. Письмо ему носили.
– Никак нет. Вы ошиблись адресом.
Громов шагнул ближе. Тихим голосом, от которого у филёров начинали ныть зубы, он сказал: