Вячеслав Гот – Убийство на Сенной площади (страница 5)
– Что потом?
– Потом уж я про убийство узнала. И подумала: может, тот, кто Селиверста-то… Он там и сидел. Ждал.
Громов оглянулся на харчевню. Дрова действительно лежали у стены, аккуратно сложенные – видно, кто-то привёл поленницу в порядок уже после убийства.
– Кто дрова сложил? – спросил он.
– А вдовушка, Аграфена Петровна. На другой день пришла, велела дворнику собрать. Чтоб порядок был, говорит. Для похорон.
Громов кивнул.
– Марфа, ты это приставу говорила?
Старуха испуганно замотала головой.
– Что ты, батюшка! Приставу – зачем? Он гонит нас, пристав-то. «Нищие, – кричит, – псы смердящие! Чтоб духу вашего здесь не было!» А куда нам идти?
– А мне – сказала.
– Так ты другой, – просто ответила старуха. – Ты спросил. И заплатил.
Громов поднялся. Санька стоял тут же, переминаясь с ноги на ногу, и глядел на старуху с уважением.
– Ваше благородие, – шепнул он, – а Марфа всё видит. Она не слепая, притворяется. У неё глаз вострый.
– Цыц, пострел! – зашипела старуха. – Язык-то попридержи!
Громов усмехнулся.
– Спасибо, Марфа. Я зайду ещё.
– Заходи, соколик, – вздохнула она. – Заходи. Только меня уж скоро не будет. Пора мне к Селиверсту Степанычу, чай вместе пить…
Она перекрестилась и затянула опять своё причитание, монотонное, как зимний дождь:
– Подайте, Христа ради, на помин души… Убиенного раба Божьего Селиверста помяните…
Громов пошёл к харчевне.
Дрова лежали ровно, плотно – работа дворника, привыкшего к порядку. Но Громов всё же присел, раздвинул поленья, запустил руку в щель между стеной и поленницей.
Пальцы нащупали что-то мокрое, липкое.
Он вытащил руку. На пальцах – тёмное, почти чёрное пятно.
Кровь.
Он обошёл поленницу, осмотрел стену. На тёсаных брёвнах, на высоте примерно пояса, – длинный, косой след. Будто кто-то, опираясь рукой, поскользнулся или был резко дёрнут.
Или сам дёрнул нож.
Громов стоял у харчевни, смотрел на свои окровавленные пальцы, и чувствовал, как вокруг него сжимается кольцо.
Кто-то ждал Селиверста в дровах. Кто-то напал на него у порога собственной каморки. Кто-то ударил точно, один раз, и ушёл в темноту, оставив убитого сидеть у стены с руками на коленях.
А наутро пришла полиция, посмотрела на целые сапоги и написала: пьяная драка.
Громов вытер пальцы о снег.
Сенная площадь готовилась к вечеру. Зажигались фонари, закрывались лотки, нищие расползались по ночлежкам. Скоро здесь будет совсем темно.
И в этой темноте кто-то уже знает, что Громов начал задавать вопросы.
Кто-то, кто умеет ждать в дровах.
Глава V. Первый притон
Ночлежный дом купца Бакастова стоял в глубине одного из тех дворов, о которых полиция предпочитала не вспоминать. С Сенной площади туда вела арка, чёрная, как пасть прокуренной печи, и пахло оттуда не иначе как преисподней.
Громов бывал здесь прежде. По долгу службы – и не по одному разу. Но всякий раз, переступая порог этого заведения, он чувствовал одно и то же: здесь сама атмосфера была заражена чем-то липким, безнадёжным, от чего хотелось тотчас выйти на мороз и долго дышать, никак не отдышаться.
Бакастов, хозяин, встретил его в дверях.
Купец был из новых – из тех, что сколотили капитал на человеческом горе и теперь носили золотые часы поверх жилета, не умея определить время по циферблату. Лицо у него было сытое, гладкое, с маленькими поросячьими глазками, которые смотрели на мир с выражением вечной обиды.
– Ваше благородие, – засуетился он, загораживая вход. – Какими судьбами? У нас всё честно, всё по закону, вот документы…
– Убери документы, – сказал Громов. – Я не по фискальной части.
Бакастов не убрал. Он вообще не любил убирать то, что можно было держать.
– А по какой же? – осторожно осведомился он, пряча бумаги в карман, но не отходя от двери.
– По убитому Ильину. Селиверст Степаныч, трактирщик.
Купец моргнул. На мгновение его лицо утратило выражение деловой озабоченности и стало просто испуганным.
– Слышал, – сказал он коротко. – Царство небесное. Хороший был человек.
– Ты его знал?
– Кто ж его не знал? – Бакастов пожал плечами. – Трактир у него, у меня ночлежка. Люди наши ходят туда-сюда, Сенна-то одна. Не пересекались, однако.
– А люди твои – пересекались?
Бакастов замялся. Он явно прикидывал, что выгоднее: сказать правду или соврать, и от этого напряжённо потел.
– Люди, ваше благородие, они везде люди, – уклончиво ответил он. – Приходят, уходят. Я в их дела не вникаю.
– Вникни.
Громов шагнул вперёд, и Бакастов, словно сдуваемый ветром, отступил. Дверь открылась.
Внутри ночлежный дом оказался именно таким, каким Громов его помнил.
Просторное помещение, бывший склад, было перегорожено дощатыми перегородками на клетушки. В каждой – топчан, засаленный матрас, иногда ведро. Воздух стоял плотный, как кисель, настоянный на человеческом поте, прелой соломе и кислой капусте – её тут квасили прямо в кадках, стоявших вдоль стен.
Народу было много. Кто-то спал, накрывшись с головой рваным армяком. Кто-то чинил обувь, сидя на полу. Кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, – те, для кого ночлежка была последним приютом перед канавой.
Громов прошёл между рядами, и люди провожали его взглядами. Взгляды были тяжёлые, равнодушные, как у больных животных. Здесь полицию не любили, но и не боялись – бояться уже не было сил.
Бакастов семенил следом, что-то бормоча про порядок и чистоту.
– Спросить надо, – сказал Громов, останавливаясь. – Кто из ваших шастал в ночь убийства к харчевне Ильина?
Бакастов развёл руками.
– Да кто ж скажет, ваше благородие? Ночь – дело тёмное. Спят все.
– Не все. Кто-то видел.
– А если и видел – не скажет. У нас народ тёмный, языкастых не держим.
Громов обернулся к нему.
– А ты держишь. Ты тут всё держишь. И людей, и капусту, и то, что под полом у тебя.
Бакастов побелел. Прямо на глазах его сытое лицо обмякло, как прокисшее тесто.