Вячеслав Гот – Убийство на Сенной площади (страница 2)

– Не бил. Не пил почти. Домой – всегда с гостинцем. Чужих баб не водил.

– А тайны водил, – негромко сказал Громов.

Аграфена подняла на него глаза. В них не было гнева, только усталое знание.

– Это не тайны, ваше благородие. Это разговоры. Люди приходят, пьют, язык у них развязывается. Селиверст умел слушать. И умел молчать. За это его и ценили.

– Кто ценил?

Она не ответила. Вместо этого налила себе чаю, села напротив – вольность, которую она не позволила бы себе при живом муже, а теперь могла. Смерть даёт странные права.

– Приходили разные, – сказала она тихо. – Купцы, чиновники, господа офицеры. Бывало, и полицейские заглядывали. Не в форме, конечно. Так, посидеть, поговорить.

– О чём?

– Не знаю. Селиверст со мной не делился. Он вообще молчаливый был. Придёт домой, сядет у окна, смотрит на улицу. Я спрашиваю: «Чего ты, Селиверст Степаныч?» А он: «Ничего, Аграфена. Мысли думаю».

Громов допил чай. Вкус остался на языке – терпкий, чуть горьковатый.

– Говорят, у него были долги, – сказал он.

Аграфена усмехнулась – впервые за весь разговор.

– Долги? У Селиверста? Он каждую копейку трижды пересчитывал. Прозвище своё за что получил? Не только за характер – за то, что сухой из воды выходил. Никто никогда не видал, чтобы он в убытке остался.

– А в накладе?

Она посмотрела на него долгим взглядом.

– Только один раз. Года три назад. Пришёл человек, важный с виду, просидел у нас весь вечер. Наутро Селиверст сам не свой. Я спрашиваю: что стряслось? Он только рукой махнул. Деньги тогда большие ушли – то ли отдал кому, то ли проиграл, не знаю.

– Кто был тот человек?

– Не знаю. Не рассмотрела. В тени сидел, шинель с бобровым воротником. С тех пор Селиверст стал… другой. Будто ждал чего-то.

– Дождался, – сказал Громов.

Аграфена опустила глаза. Чай в её чашке давно остыл, а она всё держала её в ладонях, словно грелась.

– Вы найдёте, кто это сделал, ваше благородие?

– Найду, – сказал Громов.

Она кивнула, принимая это как должное. И добавила вдруг, будто вспомнила что-то важное:

– Сапоги. Те, что на нём были. Новые, почти не ношеные.

– Я видел.

– Так он их берёг. Надевал только по большим праздникам. В будни в старых ходил, залатанных. А в тот день надел новые.

Громов замер.

– В какой день?

– Во вторник. За два дня до того, как его нашли. Утром оделся, сапоги надел, сказал: «Я скоро». И ушёл.

– Куда?

– Не сказал. Только поглядел на меня – и ушёл.

Громов поднялся. Что-то щёлкнуло в голове, как затвор револьвера.

– Вы про это приставу говорили?

Аграфена покачала головой.

– Пристав не спрашивал. Сказал: пьяная драка, подписать протокол. Я и подписала.

Она подняла на него глаза – сухие, без слёз, но с такой болью, что Громову стало не по себе.

– Я двадцать три года молчала, ваше благородие. Слушала, запоминала, никому не рассказывала. Селиверст так велел. А теперь он мёртв, и молчать мне больше незачем.

Громов вышел из «Отдохновения» и остановился на крыльце. Сенная площадь жила своей обычной, хмельной, суетной жизнью. Мальчишка-чистильщик навязывал прохожим услуги, пьяный мастеровой горланил песню, торговка пирожками зазывала покупателей.

Никто не знал, что на этой площади, в двух шагах от шума и света, двадцать три года тихо жил человек, умевший молчать. И умер потому, что, возможно, решил заговорить.

Громов закурил дешёвую папиросу, затянулся горьким дымом.

Сапоги. Новые сапоги, которые надевают, когда идут к важному человеку. Письмо, отнесённое мальчишкой на Гороховую. Господин в очках.

И человек в шинели с бобровым воротником, который три года назад вынул из кармана Селиверста Сухого крупную сумму – и взамен оставил только страх.

Громов бросил окурок в грязь, придавил каблуком.

– На Гороховую, – сказал он сам себе. – В дом девять.

Извозчик, дремавший на углу, встрепенулся, поправил облезлую лошадёнку.

– Куда прикажете, ваше благородие?

Громов сел в пролётку. В голове крутилось одно: репутация дороже водки. Но у смерти – своя цена.

Глава III. Полиция умывает руки

Надзиратель Трухин сидел в своей каморке при полицейском участке, похожей на чулан. Здесь пахло махоркой, кожей старых сапог и казарменными щами – запах, въевшийся в стены за двадцать лет службы.

Громов вошёл без стука.

– Ваше благородие, – начал он, не тратя времени на приветствия, – по убитому Селиверсту Ильину. Надобно дело возобновлять.

Трухин поднял голову от бумаг. Посмотрел долгим, тяжёлым взглядом – тем особым взглядом, каким старые полицейские крысы смотрят на молодых, еще не обломавших зубы о петербургскую мостовую.

– Садись, Громов, – сказал он неожиданно мирно. – Чай будешь?

– Не хочу чаю. Я хочу дело.

– Дела нету. Протокол составлен, подписан, сдан. Пьяная драка, поножовщина. Виновные не установлены, производство приостановлено за отсутствием состава.

– Какой же это состав? – Громов с трудом сдерживался. – У него рана – как скальпелем. Руки чистые. Сапоги новые, денег при нём не было, а крест сорвали, но не украли – бросили тут же. Какая же это пьяная драка?

Трухин вздохнул. Отложил перо, потёр переносицу – там, где пенсне оставляло красный след.

– Ты сколько служишь, Громов?

– Шестой год.

– Шестой. А я – двадцать четвёртый. И знаешь, что я за эти двадцать четыре года понял?

Громов молчал.

– Я понял, что у каждого дела есть запах. – Трухин понюхал воздух, словно подтверждая свои слова. – Есть дела с деньгами – пахнет типографской краской. Есть дела с бабами – пахнет духами, потом и истерикой. Есть дела политические – те пахнут сыростью, потому что их сразу в подвал прячут. А это дело… – Он поморщился. – Это дело пахнет Сенной. Керосином, гнилой капустой и тем, что лучше бы его вовсе не было.

– Живой человек убит, – сказал Громов глухо. – Не капуста.

– Живой человек, – согласился Трухин. – Трактирщик. Не граф, не купец первой гильдии, не важный чиновник. Никто не спросит. Через месяц забудут, через полгода на его месте новый трактир откроют. Так устроен свет, Громов. И полиция тут ничего не переменит.

Он помолчал, покрутил в пальцах карандаш.