Вячеслав Гот – Тайна красного экипажа (страница 3)
Но красный экипаж связывал их воедино.
Громов решил начать с купца. Поехал к нему домой, на Садовую улицу, где Бахрушин держал двухэтажный каменный дом с лавкой внизу.
Дом встретил его трауром. Ворота были завешаны чёрной тканью, у подъезда толпились нищие в ожидании милостыни, в окнах горели свечи. Вдова, полная женщина в чёрном платке, встретила сыщика на пороге, заливаясь слезами.
– Семён Ильич, голубчик, за что же? – причитала она, прижимая платок к лицу. – Такой был человек, такой человек! Никого не обижал, в церкви каждое воскресенье…
Громов терпеливо выслушал причитания, потом задал главный вопрос:
– Скажите, сударыня, не замечали ли вы в последнее время чего-нибудь необычного? Может, муж был чем-то озабочен, встревожен? Может, письма получал странные?
Вдова задумалась, промокая глаза.
– Был, был встревожен, – сказала она наконец. – С неделю примерно назад. Вернулся из лавки хмурый, сам не свой. Я спрашиваю – что, мол, Семён Ильич? Отвечает – ничего, дела. А потом ночью не спал, ворочался. Я опять – что стряслось? А он: "Не лезь, баба, не твоего ума дело". Я и отстала. Мало ли у купца забот?
– И больше ничего?
– Нет, батюшка. А за день до смерти, в воскресенье, в церковь ходил, причащался. Я ещё удивилась – не пост, а он причащается. Думала, может, заболел кто из родных? А он, выходит, к смерти готовился…
Вдова снова зарыдала. Громов подождал, когда она успокоится, и спросил:
– А в лавке его? Кто теперь распоряжается?
– Старший приказчик, Егор Панфилыч. Он все дела вёл, Семён Ильич ему доверял.
Громов записал адрес лавки и отправился в Апраксин двор.
Апраксин двор гудел, как улей. Торговцы зазывали покупателей, пахло квашеной капустой, солёными огурцами, мясом и рыбой. Лавка Бахрушина была на мясном ряду – большая, чистая, с мраморными прилавками. За прилавком стоял молодой ещё мужчина с умным лицом и цепкими глазами – Егор Панфилович Колесников, старший приказчик.
Увидев сыщика, он побледнел, но взял себя в руки, пригласил в заднюю комнату, где пахло кожей и сандалом – хозяйской.
– Спрашивайте, ваше благородие, – сказал он глухо. – Готов всё рассказать. Царство небесное Семёну Ильичу, хороший был человек.
– Что за дела у него были в последнее время? – спросил Громов прямо. – Кто приходил? С кем встречался?
Колесников задумался:
– Да как вам сказать… Торговля шла обыкновенно. Поставщики, покупатели. Но недели две назад приходил один господин. Не из наших, из благородных. Спросил Семёна Ильича, заперлись они в этой комнате, долго говорили. А когда гость ушёл, хозяин был сам не свой. Весь день ходил мрачнее тучи.
– Кто такой? Описать можете?
– Молодой, лет тридцати, в дорогом пальто, с тростью. Лицо тонкое, бледное, усики маленькие, как у француза. А глаза… – Колесников поёжился. – Глаза нехорошие. Холодные такие, пустые. Я как взглянул – мурашки по коже.
– Имени не назвал?
– Нет. Только сказал, что от общих знакомых. А от каких – не уточнил.
Громов достал записную книжку, набросал портрет со слов приказчика. Молодой, бледный, с усиками, холодные глаза. Слишком общее описание, таких в Петербурге сотни.
– А что говорили? Слышали?
– Стены толстые, ваше благородие. Только одно слово долетело, когда гость уходил. Сказал он на прощание: "Подумайте, Семён Ильич. Четырнадцатое число не за горами". И ушёл.
– Четырнадцатое число? – переспросил Громов. – Какого месяца?
– Того самого, октябрьского. Это ж как раз сегодня и есть, четырнадцатое.
Громов похолодел. Сегодня – 14 октября. И купец убит.
– А утром, в день смерти, ничего не случилось?
Колесников покачал головой:
– Всё как обычно. Семён Ильич пришёл в лавку рано, проверил товар, пересчитал выручку. Потом говорит: "Я схожу, Егор, к Казанскому, по одному делу". Я спрашиваю: "Может, извозчика взять?" А он: "Нет, пешком пройдусь". И ушёл. И больше я его не видел…
Громов поблагодарил приказчика и вышел на улицу. Моросил мелкий дождь, переходящий в снежную крупу. Сыщик поднял воротник и зашагал к Казанскому мосту – посмотреть на место преступления при свете дня.
У моста уже никого не было. Следы смыло дождём, только на перилах, если присмотреться, остались тёмные пятна – возможно, кровь. Громов долго стоял, глядя на воду, пытаясь представить, что произошло здесь ранним утром.
Купец пришёл к мосту. Ждал кого-то. Или его ждали. Появился красный экипаж. Открылась дверца. Купец шагнул вперёд… И получил удар ножом.
Но от кого? От того, кто сидел внутри? Или нож метнули из окна?
Громов обошёл экипаж мысленно. Если дверца открывалась вовнутрь (а так обычно и бывало в богатых экипажах), то убийца, сидя внутри, мог нанести удар, только если купец стоял вплотную. Но тогда его должны были забрызгать кровью. Значит, на убийце была одежда, которую можно быстро сменить или выбросить. Или он был в экипаже не один? Или…
Или убивал не из экипажа, а кто-то третий, стоявший рядом, а экипаж был просто отвлекающим манёвром.
Слишком много "или".
Громов вернулся в участок и велел принести все бумаги по первому убийству. Верещагин, статский советник. Что у него?
Чиновник особых поручений при министерстве. Министерство внутренних дел, канцелярия по делам дворянства. Скучнейшая служба, бумаги, прошения, ходатайства. Ничего опасного. Но кто-то же убил его средь бела дня.
Громов пролистал дело. Верещагин шёл с вечеринки у знакомых на Мойке, отпустил извозчика у Гороховой, дальше пошёл пешком. Нёс с собой портфель с бумагами. Портфель исчез.
Вот оно.
В первом убийстве исчез портфель. Во втором? Громов нахмурился. Он не спросил у вдовы, не пропало ли что у купца. Надо срочно вернуться.
Вдова встретила его снова, но уже спокойнее. На вопрос о пропажах задумалась, потом позвала сына, молодого купеческого сына с жидкой бородёнкой.
– Батюшка всегда при себе носил бумажник, – сказал тот. – И часы золотые. Часы на месте, их в участке отдали. А бумажника не было. И ещё записная книжка пропала, чёрная, в сафьяновом переплёте. Он в неё всё записывал – долги, поставки, встречи.
– Значит, бумажник и записная книжка, – Громов занёс в свою книжку. – А деньги в бумажнике были?
– Должны быть, – сын пожал плечами. – Батюшка всегда рублей сто с собой носил.
Сто рублей – сумма немалая. Но если бы убийца хотел ограбить, он бы взял и часы, и перстень. А часы остались. Значит, нужно было что-то другое. Записная книжка. И портфель с бумагами у Верещагина.
Документы.
Оба убитых что-то знали. Или чем-то владели. И убийца охотился именно за этим.
Громов вернулся в сыскную уже затемно. В кабинете его ждал пакет с пометкой "Срочно". Из министерства. Вскрыв, он обнаружил краткую справку о Верещагине: "Состоял при особой комиссии по ревизии западных губерний. В последнее время занимался сбором сведений о незаконных дворянских присвоениях и подложных родословных".
Вот оно.
Незаконные присвоения. Подложные родословные. Кто-то хотел получить дворянство незаконно, а Верещагин об этом узнал. И купец Бахрушин? При чём тут мясник?
Или мясник был только ширмой?
Громов откинулся на спинку стула, закрыл глаза. В голове крутились обрывки мыслей, не желавшие складываться в целое.
Четырнадцатое число. Красный экипаж. Документы. Нож в спину.
И где-то в этом клубке таился ответ.
За окном выл ветер, бросая в стёкла пригоршни мокрого снега. Громов заварил свежий чай, сел писать рапорт начальству. Но писалось плохо – мыслями он был там, в тумане, рядом с красным экипажем, который появлялся из ниоткуда и исчезал в никуда, оставляя после себя только мёртвые тела.
Кто ты, таинственный незнакомец в красной карете? И зачем тебе эти смерти?
Ответа пока не было. Но Громов знал одно: красный экипаж появится снова. И к этому нужно быть готовым.
Глава 3. Надзиратель Громов и скепсис градоначальства
Кабинет градоначальника Петра Аполлоновича Грессера находился в здании на Гороховой улице и производил внушительное впечатление. Высокие потолки, тяжёлые портьеры из зелёного бархата, портрет государя императора в золочёной раме, массивный письменный стол красного дерева, заваленный бумагами с такой тщательностью, будто каждая из них могла стать последней в карьере любого, кто к ним прикоснётся.
Сам Грессер, грузный мужчина с бакенбардами и тяжёлым взглядом исподлобья, восседал в кресле наподобие трона и барабанил пальцами по столу, разглядывая стоящего перед ним Громова.