Вячеслав Гот – Тайна красного экипажа (страница 5)

– Рассказывай, Митька.

– Бежал я, значит, с хлебом к купцу Свешникову, они на углу живут, каждое утро свежий хлеб требуют. Бегу, а тут экипаж. Красный, барин, как кровь. Лошади чёрные, морды в мыле, видать, гнали откуда-то. Остановился у рынка. Я думал, барин какой приехал за покупками, а рано больно, рынок ещё закрыт. Глядь, а бабка Пелагея уже тут как тут. Она всегда рано приходила, место занимала. Подошла к экипажу, будто звали её. Дверца открылась, она шагнула… И упала. А экипаж – ходу! Я и не понял сперва, думал, может, плохо бабке стало. Подбежал, а она лежит, и кровь…

Митька всхлипнул, утёр нос рукавом.

– А из экипажа кто вышел? – спросил Громов.

– Никто, ваше благородие. Только рука, белая такая, в перчатке, дверцу открыла и закрыла. И всё.

– Лица не видел?

– Где там, туман же. И окна занавешены.

Громов выпрямился. Та же картина. Тот же почерк. Экипаж подъезжает, дверца открывается, жертва подходит – и падает замертво. Но теперь он знал больше: рука в перчатке. Значит, убийца всё-таки сидел внутри. И наносил удар, вероятно, длинным ножом или кинжалом, через открытую дверцу, когда жертва приближалась вплотную.

Но зачем убивать старуху-торговку? Какие у неё могли быть документы?

– Проверьте, что при ней было, – велел Громов околоточному.

Тот нагнулся над телом, осторожно обыскал карманы. Вытащил замызганный платок, горсть семечек, медяки и.… небольшой свёрток в промасленной бумаге.

– Вот, ваше благородие.

Громов взял свёрток, развернул. Внутри оказалась тетрадь в дешёвом переплёте, исписанная мелким, но чётким почерком. Он пролистал несколько страниц. Цифры, имена, даты. Похоже на бухгалтерскую книгу.

– Больше ничего?

– Никак нет.

– А деньги? Кошелёк?

– Медяки только.

Громов нахмурился. У торговки семечками вряд ли водились крупные суммы, но медяки убийца не тронул. Значит, искал именно эту тетрадь.

– Тело в прозекторскую, – распорядился он. – Тетрадь я забираю. Свидетеля – в участок, пусть даст письменные показания. И разошлите по всем частям описание экипажа: тёмно-красный, закрытый, лошади вороные, рослые, кучер в чёрном. Пусть ищут.

В участке на Большом проспекте Громов занял кабинет пристава и углубился в тетрадь. Почерк был женский, но уверенный, с нажимом. Цифры, цифры, цифры. Даты, названия товаров, суммы. Похоже на учёт торговли, но слишком мелкие суммы для купцов. И вдруг среди обычных записей: "о. К. – 500 р.", "С. И. – 300 р.", "П. И. – 1000 р.".

О. К.? С. И.? П. И.?

С. И. – Семён Ильич Бахрушин? П. И. – Пётр Иванович Верещагин? А кто такой о. К.?

Громов листал дальше. На последних страницах были имена, написанные полностью, но шифром – какие-то значки, похожие на церковнославянские буквы. И вдруг его осенило: "о. К." – это может быть "отец Константин"? Священник?

Он вызвал околоточного.

– Что за старуха была? В церковь ходила?

– Так точно, ваше благородие. Прихожанка Андреевского собора. Её там все знали. Благочестивая была, каждую службу стояла.

Андреевский собор. Отец Константин? Громов быстро пролистал записную книжку, нашёл адрес благочинного.

– Пошлите кого-нибудь в собор, узнайте, есть ли там священник с именем Константин. И попросите его прийти сюда для беседы. Вежливо попросите, не как подозреваемого, а как свидетеля.

Через час в кабинет вошёл высокий седой священник в рясе, с наперсным крестом на груди. Лицо его было бледно, глаза встревожены.

– Отец Константин? – Громов встал, приветствуя. – Присаживайтесь, батюшка. Простите, что потревожил.

– Здравствуйте, господин сыщик, – священник сел, положив руки на посох. – Слышал уже о Пелагее Митрофановне. Царство ей Небесное, добрая была душа. Чем могу помочь?

– Вы хорошо её знали?

– Исповедовал, причащал. Каждую неделю у меня исповедовалась. Женщина простой, но честной жизни. Что случилось-то?

– Убили её, батюшка. Зарезали. И при ней нашли вот это, – Громов положил тетрадь на стол. – Вы знаете, что это?

Отец Константин взглянул на тетрадь и побледнел ещё сильнее.

– Откуда это у вас?

– У неё в кармане было. Вы знаете, что это?

Священник долго молчал, потом перекрестился.

– Знаю, – сказал он тихо. – Это моя тетрадь. Вернее, записи, которые я вёл по поручению владыки. Тайные.

Громов насторожился:

– Какие записи?

Отец Константин оглянулся на дверь, понизил голос:

– Дело в том, господин сыщик, что в последнее время в епархии появилось… как бы сказать… много сомнительных личностей, желающих получить церковные бумаги для дворянства. Метрики, свидетельства о рождении, справки о венчании. Подделывают, понимаете? И владыка поручил мне тайно собирать сведения о таких случаях. А Пелагея Митрофановна… она была моей помощницей. Чисто случайно. У неё племянник служил в консистории писарем, она через него добывала копии подозрительных документов. Я ей платил мало, от себя, только на пропитание. А она вела учёт, записывала всё в эту тетрадь.

Громов слушал, затаив дыхание. Вот она, связь!

– Кого конкретно она записывала?

– Имена, названные в документах. Вот, поглядите, – священник взял тетрадь, полистал. – Вот, к примеру: "Дело о дворянстве купца Бахрушина С.И." Он хлопотал о причислении к потомственному дворянству, но документы его были… сомнительны. Я отмечал это. Или вот: "Дело Верещагина П.И." Он, наоборот, проверял такие дела от министерства. Проверял и находил подлоги. А тут: "Дело неизвестного просителя, именующего себя князем Оболенским". Самозванец, чистой воды. И таких много.

Громов взял тетрадь, пробежал глазами по страницам. Бахрушин, Верещагин… И вдруг его взгляд упал на запись, сделанную в самом конце, с пометкой "срочно":

"Господин в сером, представившийся как граф Завадский, просил изготовить документы о принадлежности к древнему роду. Метрики явно подложные, писаны на бумаге двадцатилетней давности, но чернила свежие. Платил щедро. Встречался с отцом Константином 12 октября. После встречи отец К. был очень встревожен. Сказал мне: "Пелагея, за этим человеком кто-то стоит. Тёмная сила. Боюсь, не довело бы до греха". И велел молчать.

Приметы: молодой, бледный, усики маленькие, глаза холодные, как у змеи. Одет богато, говорит по-французски с парижским выговором".

Громов перечитал запись дважды. Молодой, бледный, усики, холодные глаза. Тот самый, что приходил к Бахрушину!

– Отец Константин, – сказал он тихо, – вы встречались с этим человеком?

Священник вздохнул тяжело.

– Встречался. Приходил ко мне 12 октября. Представился графом Завадским, просил помочь с документами для дворянства. Предлагал большие деньги. Я отказал, сказал, что подлогов не одобряю и в таких делах не участвую. Он ушёл, но взгляд у него был… нехороший. Я даже Пелагее сказал: берегись, мол. А она мне: "Я, батюшка, за вами пригляжу". Добрая душа, царство ей Небесное. Видно, приглядывала, да и попалась.

– Он мог знать, что она ведёт записи?

– Не знаю. Она была осторожна. Но если он следил за мной, мог заметить, что она часто ко мне приходит. Или племянник её проболтался, не дай Бог.

Громов встал, прошёлся по кабинету. Теперь всё сходилось. Убийца охотился за документами, которые могли его изобличить. Сначала убил Верещагина, который, возможно, расследовал его дело. Потом Бахрушина – тот либо тоже был замешан, либо знал что-то. А теперь старуху, которая вела тайные записи. И каждый раз – красный экипаж, чтобы сбить с толку.

Но зачем экипаж? Почему просто не подойти и не убить?

Ответ пришёл внезапно: чтобы жертвы сами подходили к экипажу. Чтобы не привлекать внимания на улице. Человек подходит к экипажу – обычное дело. Мог подумать, что знакомый подвозит. А убийца сидит внутри, открывает дверцу – и наносит удар. И экипаж тут же уезжает. Никто не видит лица, не слышит крика. Идеальное убийство.

Но почему именно красный? Чтобы запомнили? Или чтобы в тумане было заметно? Или это часть игры, насмешка над полицией?

– Батюшка, – Громов остановился перед священником, – вы должны быть осторожны. Этот человек опасен. Он уже убил троих. Вы – четвёртый в списке, если он узнает, что вы его разоблачили.

Отец Константин перекрестился.

– Господь защитит. Но я приму меры. Спасибо за предупреждение.

– И ещё: вы не помните, как он выглядел? Кроме тех примет, что в тетради? Особые приметы? Шрам, родинка, походка?

Священник задумался.

– Руки… – сказал он медленно. – Руки у него были белые, холёные, но на правой руке, на указательном пальце, мозоль. Необычная такая, не как у пишущего, а как у… не знаю, как у человека, который много стреляет или ножом работает. Я ещё подумал: странно для графа.