Вячеслав Гот – Тайна красного экипажа (страница 1)

Вячеслав Гот

Тайна красного экипажа

Глава 1. Смерть на Большой Морской

Осенний Петербург встречал утро привычным изморосным туманом, что полз с Невы, цепляясь за гранит набережных и пряча шпили в серой вате облаков. Октябрь 1890 года выдался сырым и промозглым, словно сама погода намекала горожанам – не высовывайте носов из домов без крайней нужды.

Но нужда, как известно, не спрашивает погоды.

Городовой 4-го участка Адмиралтейской части Тимофей Масленкин ёжился от холода, кутая красный отмороженный нос в воротник шинели. Смена должна была закончиться ещё два часа назад, но околоточный велел подождать сменщика – тот занемог, а людей в участке и так не хватало. Масленкин топтался на углу Большой Морской и Вознесенского проспекта, проклиная и погоду, и петербургскую службу, и собственную совесть, не позволившую сказаться больным.

Туман клубился густыми космами, фонари горели тусклыми желтками, разгоняя тьму лишь на несколько шагов. Редкие прохожие попадались всё больше из прислуги – спешили поутру за провизией, пока господа почивают. Извозчики на углах дремали, укутавшись в тулупы, лошади понуро опустили головы.

Масленкин уже собирался перейти дорогу, чтобы погреться у будки с горячим сбитнем, как вдруг услышанное заставило его замереть.

Сначала ему показалось, что почудилось. Но звук повторился – цокот копыт, быстрый, дробный, словно лошадь неслась в карьер. По булыжной мостовой, да в такой туман? Безумие.

Городовой вгляделся в молочную пелену, откуда доносился звук. Копыта стучали всё ближе, и вдруг из тумана, словно призрак, вынырнул экипаж.

Масленкин не успел разглядеть ни лошадей, ни кучера – только цвет. Тёмно-красный, почти бордовый, глубокий и насыщенный, как запёкшаяся кровь. Лак на дверцах тускло блеснул в свете фонаря и тут же исчез – экипаж пронёсся мимо и растворился в тумане так же внезапно, как и появился.

– Тьфу ты, нечистая сила, – перекрестился городовой. – Куда прёт, дьявол?

Стук копыт затих в стороне Мойки. Масленкин постоял ещё немного, прислушиваясь, но тишину нарушал лишь шелест мелкого дождя. Он уже двинулся к будке со сбитнем, когда нога его наткнулась на что-то мягкое.

Внизу, у тумбы, лежал человек.

Городовой нагнулся, чиркнул спичкой – руки тряслись, спичка погасла. Вторая осветила лицо. Мужчина, лет сорока, прилично одет – добротное пальто, котелок валяется рядом. Глаза открыты, смотрят в небо невидящим взором.

Масленкин перевернул тело и тут же отдёрнул руку. Вся грудь незнакомца была залита кровью, на пальто темнело мокрое пятно.

– Господи Иисусе, – выдохнул городовой и засвистел в три пронзительных удара, вызывая помощь.

Через четверть часа место происшествия кишело народом. Околоточный надзиратель Пшеницын, толстый, важный мужчина с багровым лицом, покрикивал на зевак, которых, несмотря на ранний час и туман, собралось порядочно. Дворники с метлами оттесняли любопытных, двое городовых оцепляли место.

– Что имеем? – Пшеницын навис над телом, брезгливо морщась.

– Так что, ваше благородие, – Масленкин, всё ещё бледный, докладывал сбивчиво, – стоял я на посту, слышу – экипаж. Красный экипаж, ваше благородие, тёмно-красный. Промчался как угорелый. А потом гляжу – вот он, лежит.

– Экипаж? – Пшеницын прищурился. – Какой экипаж? Пьян ты, Масленкин?

– Никак нет, ваше благородие, с утра не пил. Красный экипаж. Исчез в тумане.

– Красный экипаж, – передразнил околоточный. – Привиделось тебе с недосыпу. Доктора позвали?

– Послали, ваше благородие.

Пшеницын присел на корточки, кряхтя. Осмотрел карманы убитого. Бумажник на месте, с приличной суммой ассигнациями, золотые часы с цепочкой, перстень с камнем на пальце. Не грабёж, значит.

– Кто таков? Документы?

Городовой обыскал тело и протянул бумажник. Пшеницын извлек визитную карточку, прочитал вслух, шевеля губами:

– Статский советник Пётр Иванович Верещагин. – Он присвистнул. – Чиновник особых поручений при министерстве. Это, брат, не шутки.

Доктор, молодой человек в пенсне, прибыл через полчаса, запыхавшись. Осмотрев тело, он развёл руками:

– Смерть от ножевого ранения в сердце. Удар нанесён сзади, в спину, но клинок вошёл под лопатку и пробил насквозь. Профессионально, я бы сказал. Мгновенная смерть.

– Сзади, значит, – Пшеницын почесал затылок. – А ну, Масленкин, подойди. Где стоял-то?

– У фонаря, ваше благородие. Вон там.

– И экипаж откуда появился?

– Оттуда, со стороны Исаакия.

– А жертва где лежала?

– Вот здесь, у тумбы.

Пшеницын задумался. Если убийца нанёс удар со спины, жертва должна была стоять лицом куда-то. Или идти. Но шёл он откуда? И при чём тут красный экипаж?

– А самого экипажа ты не видел, Масленкин? Ну, чтобы остановился, чтобы кто выходил?

– Никак нет, ваше благородие. Только промчался мимо и пропал. Я и подумал сперва – показалось. А потом нашёл тело.

– Показалось, – буркнул Пшеницын. – Ладно. Пиши рапорт. И про экипаж не вздумай писать – засмеют. Пиши: слышал стук копыт, а после обнаружил тело.

Масленкин хотел возразить, но встретился взглядом с околоточным и промолчал.

Тело увезли в прозекторскую. Зеваки разошлись, когда городовые начали размахивать метлами. Туман понемногу рассеивался, открывая мокрые фасады домов и зеркальную гладь мостовой.

Около полудня в участок 4-го отделения Адмиралтейской части явился высокий худощавый мужчина в длинном пальто с поднятым воротником. Лицо его, с острыми скулами и внимательными серыми глазами, казалось усталым, но взгляд выдавал острый ум и привычку замечать детали.

Сыскной надзиратель Алексей Иванович Громов.

– Кого убили? – спросил он без предисловий, проходя в кабинет околоточного.

Пшеницын, увидев его, заметно побледнел. Сыскная полиция не жаловала участковых, считая их нерасторопными, а участковые платили той же монетой, боясь сыщиков, как огня. Громов же имел репутацию человека въедливого и дотошного – такого хлебом не корми, дай найти, где полиция напортачила.

– Алексей Иванович, какими судьбами? – Пшеницын засуетился, предлагая стул.

– Судьбами, судьбами… – Громов не сел, остановился у стола, взял в руки рапорт. – Статский советник Верещагин. Министерство уже интересуется. Сам градоначальник звонил. Дело громкое, Пшеницын. Что имеете?

Пшеницын развёл руками, рассказывая всё, что знал. Громов слушал молча, не перебивая. Когда околоточный закончил, сыщик спросил:

– Городовой этот… Масленкин. Где он?

– Да дома, небось, сменился.

– Позовите.

Масленкина привели через полчаса. Он был заспанный, но при виде Громова вытянулся во фрунт. Сыщик окинул его взглядом и спросил тихо:

– Рассказывай про экипаж.

Пшеницын поперхнулся чаем, закашлялся, замахал руками:

– Да что вы, Алексей Иванович, померещилось ему с похмелья!

– Я не тебя спрашиваю, – отрезал Громов, не оборачиваясь. – Говори, Масленкин.

И городовой рассказал. Всё, как было: и туман, и цокот копыт, и тёмно-красный экипаж, вынырнувший из белой пелены, и то, как он исчез. Громов слушал внимательно, потом спросил:

– Лошадей разглядел?

– Какое там, ваше благородие. Туман, да и быстро больно. Только цвет и запомнил. Красный. Как кровь.

– Кучер?

– Тоже не разглядел. Кажется, в чёрном был, а может, и нет.

– Дверца открывалась? Кто выходил?

– Никак нет. Только промчался мимо.

Громов задумался, поглаживая подбородок. Потом кивнул:

– Свободен. Если вспомнишь что ещё – немедленно ко мне.